Я не помню точно, сколько мне было лет, когда отец впервые взял меня на рыбалку. Вроде бы это было еще до того, как я пошел в школу… Хотя не могу утверждать наверняка.
Фактически это одно из моих самых первых более-менее отчетливых и детальных детских воспоминаний. Лето. Мы собираемся и едем за город, туда, где пляж сурового и прохладного Балтийского моря усеян большими валунами. Их серые спины уходят дальше в море — словно стадо бегемотов случайно забрело в наши северные края, собралось перейти вброд Финский залив, да так и окаменело на самом старте, не успев отойти от берега.
На берегу нас встречает патруль пограничников. Не удивляйтесь — в те времена СССР еще был вполне жив и даже почти благополучен, а это означало, что просто так гулять вдоль моря, на другом берегу которого располагается Финляндия, было нельзя. Но пограничники тоже люди — они посмеялись, угостили меня печеньем и пошли дальше.
Отец дал мне чехол с удочками, посадил меня на шею и зашел в воду. Так мы, словно Синдбад со стариком, добрались до спины одного из окаменевших бегемотов. Отец ссадил меня и забрался на камень сам. Я спросил, приплывут ли к нам рыбы, и он ответил, что точно не знает, но очень на это надеется.
«Посмотрим,» сказал он. Это было его любимое слово.
Честно признаться, совсем уж в подробностях я рыбалку не помню Кажется, у меня была и своя удочка, но я не очень понимал, когда у меня клюет, поэтому сам ничего не поймал. Но точно помню, как помогал снимать с крючка пойманных отцом рыбин, как пошел дождь, и мы надели припасенные в рюкзаке дождевики, и как под дождем отец начал вытаскивать одну рыбину за другой.
Я очень хорошо помню, что именно тогда я понял, что мой отец — самый лучший. Не самый лучший рыбак, или самый лучший отец, а просто — самый лучший и точка.
Не знаю, сколько продолжалась эта наша рыбалка. Тогда мне казалось, что счастливую вечность, а сейчас я думаю, что часа два-три. Отец подсекал очередную рыбину, я снимал ее с крючка, и снабжал крючок новым червяком. Рыбины были не очень большие — с ладонь взрослого мужчины, но для меня это были самые замечательные и прекрасные рыбины в мире, потому что мы выловили их вдвоем с отцом.
Мой отец был из очень простой семьи. Дедушка работал дворником, бабушка занималась семьей и домом: у отца было два брата и две сестры. Он с детства знал одну простую истину: надо работать. Вот так, без всяких оговорок и продолжений: «надо работать, потому что...», «надо работать для того, чтобы...», и тому подобного. Сейчас моему отцу 73, и он по-прежнему работает. Иначе он просто не может.
Когда мне исполнилось 17 лет, стало ясно, что страна, в которой я жил, стремительно умирает. СССР исчерпал все возможности своего бытия и буквально на глазах разваливался на куски. Людям месяцами не выплачивали зарплату. В магазинах было пусто. Тех, кто пришел купить хлеб и молоко, встречали пустые полки и гигантские очереди.
Именно тогда я впервые всерьез увлекся писательством. По объявлению в газетея купил старую пишущую машинку, и по два-три часа в день барабанил по клавишам, сочиняя очередную великую историю. Параллельно я закончил школу и поступил в университет.
Отец работал. Мы (отец, мать, я и моя сестра) жили очень скромно, но в доме была еда, и нам было во что одеться. Я учился, занимался спортом, писал и куролесил с друзьями-студентами. За всеми этими увлекательными занятиями я почти не заметил момент, когда СССР прекратил свое существование. Все бывшие экономические связи между частями СССР рухнули вместе с политическими, и завод, где работал мой отец, закрылся навсегда. Отца уволили. О пособиях по безработице в те времена никто и слыхом не слыхивал.
Примерно год я был единственным работающим человеком в семье (мне удалось устроиться грузчиком в порт). К концу года мне пришлось бросить университет — не хватало ни сил, ни времени, и стук моей пишущей машинки стал раздаваться все реже и реже. Отец перебивался иногда случайными заработками, на постоянную работу его не брали. Преимущественно мы жили на мою зарплату.
Отец никогда особо не интересовался моим увлечением сочинительством. Так сложилось, что основным моим консультантом и напарником была моя мать, отец как бы делегировал ей эти полномочия, оставив за собой более «практическую» часть жизни. Поэтому я очень удивился, когда однажды вечером он зашел ко мне в комнату и посмотрел на зачехленную пишущую машинку на столе. Я лежал на кровати и читал.
— Я что хотел сказать, — сказал отец. — Ты, это… Не бросай писать. Я читал, у тебя получается.
Я настолько удивился, что не нашел ничего умнее, чем ответить:
— А работа?
Отец помрачнел. Я молча обругал себя. Я знал, как тяжело отец переживает вынужденное безделье.
— Посмотрим, — наконец сказал он. — Но ты пиши. — И он вышел из комнаты.
Через три дня он нашел работу.
С тех пор прошло три десятка лет. И, знаешь что, папа?
Я по-прежнему пишу.
И по-прежнему снимаю с крючка пойманных тобой рыбин.