Желтые острые камни и глина на дороге были раскалены полуденным зноем. Ветер неспешно сносил в сторону пыль от колес бронемашин, следовавших одна за другой в колонне в сторону горного хребта с заснеженными вершинами. У самых лиц солдат летала и норовила попасть в глаза и уши разная мошкара. По краям дороги росли кусты и невысокие деревья с выжженными солнцем листиками.
Находиться внутри машин было невозможно из-за жары, и солдаты сидели на броне сверху, открыв люки. Внутри находились только механики-водители.
- Вова, плесни воды, а? Я флягу помял, все вытекло. – Попросил своего друга воин в потертом камуфляже песочного цвета и выцветшей тельняшке, чье имя было Михаил.
На голове Михаила сидела чуть помятая желтая панама с модно загнутыми кверху полями. Такие панамы, согласно неписаному правилу, могли носить только военнослужащие, уже побывавшие в боях и отбывшие в Афганистане не менее года. Михаил сидел на борту машины вполоборота, свесив одну ногу вниз, он насвистывал время о времени какую-то веселую мелодию. Всем своим видом он старался показать, что не так-то уж и трудно служить в Армии и воевать.
- Да, конечно, бери! – Ответил Михаилу солдат, чье имя было Владимир, и протянул другу свою флягу. Владимир был новобранцем, в новой, еще чистой, форме. Он тоже сидел на броне, но, словно за партой, положив руки на колени. На голове его крепилась зеленая каска, застегнутая на подбородке, а за спиной, на тугом ремне, был автомат.
Бронемашина, как и десятки других в составе колонны, двигалась по каменистой тропе, унося молодых людей, вчерашних школьников, в неизвестное будущее. И эта неизвестность была настолько неизбежной, что, спустя короткое время, солдаты перестали бояться. Им было легко. Гражданская жизнь с ее устремлениями, трудами, планами, надеждами осталась там, в аэропорту Кабула, куда они прибыли совсем недавно после непродолжительной подготовки в учебном центре. Сейчас их будущее менялось с каждым оборотом колес бронемашин, раскаленных полуденным солнцем и оставляющих за собой клубы желтой глиняной пыли.
Несмотря на то, что Владимир и Михаил отличались по боевому опыту и сроку службы, они стали хорошими друзьями. Сидя на борту броневика, они спокойно беседовали. Кроме них сверху на машине ехали еще два солдата, и внутри – механик-водитель.
- Паша, ты бутерброд будешь? - Спросил водителя Михаил, заглядывая в люк.
- Ре-ре-бята. Я по-пока не хочу. Спасибо! – Ответил из люка механик, чье имя было Павел. Он был заикой с детства и при этом очень веселым человеком. Он отслужил в Афганистане уже полгода и повидал всякого, но его позитивного настроя и веры в лучшее всегда хватало на всех окружающих. Улыбка Павла была искренней и очень заразительной.
- Ну как хочешь. Мы тебе оставим! – Михаил отклонился от люка и роздал бутерброды с салом и черным хлебом трем друзьям, сидевшим рядом, а затем аккуратно завернул в фольгу оставшийся бутерброд для Павла.
- Извини друг, я не ем сало, я мусульманин. – Сказал с сожалением солдат, чье имя было Азат, сидевший на противоположном борту машины, подогнув под себя ноги. Сам он был смуглым на вид и черноволосым. Лицо его было напряжено. Азат не снимал камуфляжа, словно жара не являлась для него сколько-нибудь значимой помехой. На голове его не было никакого головного убора, а зеленая каска лежала рядом. И командир группы, бывалый боевой прапорщик, чье имя было Игорь, так и не смог заставить Азата носить головной убор.
Азат был родом из Туркменистана, из интеллигентной семьи. Его отец работал в Институте известным физиком. И Азат приводил командиру доводы, что при попадании пули из автомата или винтовки со среднего и дальнего расстояния, каска не особенно помогла бы. На что командир махал рукой и просил одевать каску хотя бы в присутствии других командиров. Ему не нужно было изучать физику, чтобы знать, что Азат прав.
На предложение Михаила попробовать бутерброд Азат ответил отказом.
Михаил снял с головы панаму, вытер ею лицо, бросил на броню и махнул рукой в сторону Азата.
- Только духи не едят сало.
После чего Азат вскочил на ноги, лицо его перекосилось, а кулаки сжались до белых косточек.
- Сядь на место, Чингачгук. Кому сказал, сядь! – скомандовал прапорщик и, не вставая на ноги, схватил Азата за рукав и дернул на себя так, что тот, чуть не выронив автомат, сел обратно на броню, рядом с командиром.
- Вы что, перегрелись что ли!? – Начал было командир, оглядев подчиненных. – Мы тут турниры по борьбе еще не устраивали, на скаку! Горячие парни. Если мы друг о друге не позаботимся, эти горы о нас точно не позаботятся, запомните! А ты, Азат, что вскипел?
- У меня духи двоих братьев ночью с поста вырезали на Гиндукуше. А он…!
- Да, здесь нервы ни черту стали. Прости, друг. – Михаил протянул Азату руку и, тот пожал ее. Затем друзья обнялись.
– Будешь бутерброд без сала, специально мусульманский? - Михаил подмигнул Азату, улыбнулся, и все, кроме Азата, прыснули. Командир лишь покачал головой. Впрочем, спустя мгновение, Азат, оглядев друзей, тоже улыбнулся и принялся с удовольствием жевать хлеб.
Бронемашина уносила ребят вдаль по дороге. Солнце находилось в зените, оно день за днем пересекало небесный меридиан в одной и той же точке, где его сияние было наибольшим. Солнце наполняло и испепеляло, дарило и забирало, оно было везде.
Время от времени по щекам воинов тонкими струйками стекал пот. Он пропитывал форму, образуя мокрые пятна на спине и груди. Солнечные очки были среди солдат в Афганистане роскошью, но те, кто отслужил более полугода, успевали ими обзавестись на местных рынках небольших поселков и аулов.
В солнечных очках было куда приятнее осматривать окрестности, да и фотографии в них получались, на взгляд ребят, намного более интересными, особенно для отправки их на Родину своим подругам. Солнце. Улыбка. Солнечные очки, надежно скрывающие синяки под глазами. Широкополая панама субтропическая с загнутыми кверху полями… Соломинка во рту, между передних зубов. И, как говорится, «в прекрасном солнечном краю у меня все хорошо, и я думаю, о тебе, любимая.» Фотографии запечатывались в конверты и отправлялись за тысячи километров целыми тоннами.
Получив же такое письмо от своего война, где-то далеко, прекрасная девушка дрожащими руками разрывала конверт, доставала из него фотографию не мальчика, но мужа, не сломленного и веселого. И желаемый эффект был достигнут! Особенно хорошо, если она при этом включала популярную зарубежную музыку и садилась в кресло, запрокинув голову назад.
Так мечтали ребята, сидя верхом на броне, подпрыгивая на ухабах и крупных камнях.
- В душ бы сейчас! – сказал вдруг, нарушив молчание, Владимир и стер со лба крупные капли пота вперемешку с пылью.
- А ты еще вторую каску надень, чтобы не замерзнуть! – Сказал с улыбкой Азат и подмигнул Владимиру, чтоб тот не обиделся на шутку.
- В душ бы… Скажешь тоже! А, может, лучше ванну с пеной и лепестками роз? – Предложил Михаил, и все дружно рассмеялись.
- Доедем до пункта, там помоемся. – Сказал спокойно командир, оглядевшись по сторонам.
Тут вдруг машина подпрыгнула так, что друзья чуть не попадали на обочину дороги.
- Паша, ну что ты там, дрова что ли везешь?!
- И-и-звините, ребята, я не у-у-видел ямы. Гла-а-аза затекли. Пла-а-ток весь в поту у-уже. Мокрый у-уже. Но-о но-о-рма-ально все. Бо-о-льше вроде ям не вижу. – Донесся из открытого люка голос Павла, водителя-механика.
- Да. Скорее бы до пункта добраться. – Сказал Михаил, затем хлебнул пол глотка воды из фляги и отдал ее обратно Владимиру. В металлической фляге было уже на дне, но Владимир предложил воду каждому по кругу, и только после того, как все отказались, убрал ее за пояс.
- Помню, возле одного села бой был. – Начал тихо Михаил. – Духи напали рано утром, внезапно. Народу немного нас. Белье еще даже не успели снять, сохло оно на веревках, на улице. Так по тревоге в одних штанах и выбежали. Но ничего, бой приняли, до самого села потом духов щемили. А там глядим, в селе вроде и нет никого, только мирные жители, женщины да дети. И никто ничего не знает, только от наших голых торсов смущенно отворачиваются. Лица платками закрывают. Вот дела, думаем!
- У них там подземные ходы есть. – Сказал было Азат, но внимание слушающих было сосредоточено на Михаиле.
- А наш командир, который еще в том отряде был, и говорит, что духи, мол, в домах, там под одеялами прячутся. Надо, говорит, их оттуда выкуривать! Никогда этого не забуду. – Михаил запнулся и качнул головой. - Прямо в дома гранаты бросали. Прямо… - Тут он замолчал и, не найдя слов, стал мять рукой свою панаму.
Бронемашина уносила ребят все дальше к высоким горам и залитым солнцем каменистым перевалам.
- А-а мы, помню, как только и-из учебки при-при-ехали, нас сразу в бой в Па-анджшер. Прее-д-д-ставляете? – Раздался голос Павла из открытого люка. У него был очень чуткий слух и, сидя в машине, он мог принимать участие в беседе.
- Мы тогда проигра-а-а-ли. Отступили по-о-мню. Потрепа-а-ли нас духи, потрепа-али. А на с-следущий д-день меня посла-а-ли за х-х-лебом на р-рынок. Су-ухари уже живо-о-т со-о-о-жгли. Ну и вот, иду я на-а этот рынок. А пить хочется! Аж в гла-а-зах темнеет. За-айду, думаю, к кому-нибудь, по-о-опрошу воды. Стучу в дверь, а х-х-халупа такая, дверь е-еле д-держится. О-о-ткрыли мне! Захожу. А у них там мо-о-локо в кувшине. И беднота во-округ, как у на-ас до революции. Тряпки ка-а-кие-то валяются. И, главное, п-пя-а-ть детей! Пре-е-дставье, пять! Кто во ч-что одет. Жи-и-воты надуты, гла-а-за впалые ка-а-кие-то, руки, ка-а-к спички, тонкие. А мне, п-представьте, из того ку-у-вшина мо-олоко наливают по-о-ловину и дают. Я глоток сделал и все-е-е, говорю, х-хва-атит. А дети смотрят на этот к-кувшин прямо завороженно как-то. Мне да-а-аже не по себе стало. Нет, говорю, не на-адо. А ни мне опять дают, чтоб выпил до дна. П-предста-а-авьте?! Я вы-ыпил, ну, что же, не о-обижать же. Т-такое гостеприимство ока-а-азывается у них!
Оставшийся путь все ехали молча. По мере продвижения колонны где-то вдалеке все громче стали слышаться звуки выстрелов. Солнце клонилось к закату, и долгожданная прохлада постепенно застелила равнину.
Была полночь, когда колонна бронемашин въехала на базу советский войск, что расположилась на горном плато, неподалеку от отвесной скалы большого хребта Гиндукуша. Наступала весна, и воздух был свеж. Вокруг пахло цветками граната, шиповника и можжевеловой хвоей, горными ледяными ручьями, озоном после раскаленного дня. Пахло всем. Михаил почувствовал это так явственно, как никогда раньше. Пахло его собственными руками, уже черными от загара, желтой глиной, свернувшейся комками на форме. Да, пахло всем, кроме войны! Впервые за все время службы в Афганистане Михаил понял, что запах войны, как ни странно, в этих местах был уместен менее всего.
- Вот освободим хороших духов от плохих и будем приезжать сюда на отдых. Наступят времена! – Подумал он, и перезарядил автомат. Поняв, что затвор немного заедает, Михаил решил перебрать его ночью и почистить.
Машины выстроились на базе бок в бок и образовали длинный ряд неподалеку от палаток и блиндажей. Почувствовав тепло от двигателей, под колесами очень быстро собрались стайки цикад и устроили свой ночной концерт. Над базой нависала отвесная скала, из которой неподалеку пробивался ключ с талой водой. До ключа от базы меж зарослей ириса и граната вела узкая извилистая тропинка, по которой солдаты ходили за водой. Там, где заканчивались деревья и кусты, поодаль от источника воды, простиралось сухое каменистое плато с редкими желтоватыми травами и валунами.
Вновь прибывшим был отдан приказ отдыхать и приводить в порядок оружие. И если с оружием все было понятно и отточено уже до автоматизма, то слово «отдых» каждый понимал по-своему. Командир группы, прапорщик, чье имя было Игорь, просто спал. Азат читал Коран. Павел, механик-водитель, принялся есть оставленный для него бутерброд и запивать чаем, подогретым уже на костре, в кругу рассказчиков-весельчаков. Владимир принялся за письмо на Родину. А Михаил, узнав, что неподалеку есть ключ, решил взять две канистры и набрать воды для чая и похлебки из макарон. К тому же ему хотелось размяться после длительного перехода на машине.
- Тушенки бы! – Подумал Михаил, пробираясь по тропе к ключу и уворачиваясь от сухих ветвей. Временами то справа, то слева от него, в кустах раздавался шелест. В темноте южной ночи, освещенной полной луной, Михаил успевал заметить то скорпиона, то хвост небольшой черной змеи, то еще кого-то. В сумраке мелкие детали были трудно различимы, да и времени присматриваться у него не было. Больше всего шума издавал как раз он сам, буквально протискиваясь в зарослях с двумя большими металлическими канистрами.
Вдруг на один из валунов, совсем рядом с тропой, впрыгнула горная лань. Михаил замер. Он увидел, как из ее ноздрей при дыхании выходит пар. Лань прислушивалась к звукам ночи и поворачивала голову по сторонам.
- Тушенки бы! – Крутилось в голове у Михаила. Он почесал живот, аккуратно поставил канистры на землю и вскинул автомат. Лань не уходила с валуна и была совсем близко. Михаил поймал животное на мушку и сделал глубокий вдох. В этот момент лань повернула голову в его сторону и тоже замерла. В ее глазах отражалась Луна и как будто даже звездное небо, а грациозный стан напоминал девичий, шерсть животного лоснилась.
- А-а-й, тфу ты! – Сказал в сердцах Михаил и опустил автомат. – Макароны, так макароны!
Услышав голос, лань мгновенно скрылась из виду, и ночь еще крепче окутала тропу.
Михаил злился сам на себя, и почти не смотрел под ноги, издавая много шума быстрой ходьбой.
Спустя короткое время тропа вывела его к уступу скалы коричневого цвета, из расщелины которой вытекал тонкой струей ручей, наполняя небольшую лужицу у подножья. Михаил подошел вплотную к уступу. Вода в лужице была на удивление прозрачной.
- Так вот он, ключ! – Сказал Михаил, улыбнулся и присел на корточки, поставив канистры позади себя. Он набирал живительную влагу в ладони и жадно пил, затем стал умываться.
Когда же дело дошло до канистр, то, обернувшись, Михаил к своему удивлению не увидел их на том месте, куда поставил. Протерев глаза, он мгновенно вскочил на ноги и, сняв предохранитель с автомата, прицелился в сторону кустов.
- Ну что, шурави, навоевался? – Вдруг раздался голос с сильным акцентом откуда-то сзади.
Михаил резко повернулся и в это мгновение почувствовал сильный удар по голове. В глазах его помутнело, и скала будто раздвоилась. Успев, тем не менее, дать короткую очередь по скале, Михаил почувствовал еще один удар, но уже с другой стороны.
Больше в ту ночь он не почувствовал и не увидел ничего.
Михаил очнулся на следующий день, в телеге, под брезентом. Его словно разбудили невыносимая жара и духота, да и к тому же запекшаяся на веках кровь резала глаза. Сквозь рваные отверстия в брезенте на дно телеги проникали яркие лучи солнца. Телега катилась, шатаясь из стороны в сторону. Был слышен стук копыт и чья-то речь на непонятном для Михаила языке. Общавшихся было двое, и Михаил знал, что надо делать в такой ситуации.
Незаметно приоткрыв брезент, он увидел впереди себя спины двоих людей, сидящих рядом и погоняющих ослов. Один был в сером, запачканном балахоне и коричневой шапочке – модже, из-под которой виднелись седые локоны слипшихся волос. Поперек его спины на ремне висела винтовка. Второй выглядел намного тоньше первого и был одет в чистый, сверкающий белизной, балахон. На его голове был завязан платок, перетянутый дополнительно какой-то синей лентой.
- Этот, видимо, буржуй, в тот – пролетарий. – Подумал Михаил и нащупал возле себя какую-то деревянную палку, похожую на костыль или посох.
Сжав палку покрепче в руке, он резко сдернул с себя брезент и вскочил на ноги, размахнувшись сначала по тому, кто был с винтовкой. Но вдруг, человек в чистом белом балахоне с проворностью зверя развернулся к Михаилу в пол оборота, так что платок слетел с его головы.
То была девушка. Михаил замер. Ее глаза и волосы были черны, как лунная южная ночь, лицо было испуганным. Тонкие плечи девушки под балахоном выдавали ее стройность и грацию. В голове Михаила промелькнула мысль о том, что он уже где-то видел эти глаза! И видел совсем недавно. На мгновение ему даже показалось, что девушка будто подмигнула ему.
Секундного замешательства хватило, чтобы тот, кто был с винтовкой, взял Михаила на мушку и повалил обратно в телегу, отняв палку, что была простым пастушьим посохом.
Михаил лежал на брезенте и смотрел в небо, слегка прищурившись. Солнце пекло и, как обычно, пересекало свой меридиан в самой высокой точке от горизонта. Михаилу захотелось петь, и он стал тихо насвистывать одну мелодию за другой. Сначала он спел гимн СССР, затем – Кубы, дважды – «интернационал» и один раз – «калинку-малинку».
И то ли его мелодия понравилась конвоирам, то ли наоборот, но повозка вдруг остановилась, и девушка в белом балахоне, что сидела рядом с вооруженным мужчиной, принесла Михаилу кувшин с водой. Михаил спрыгнул с телеги и встал рядом с девушкой в полный рост. Он был немного выше нее, и этот факт показался девушке удивительным и даже немного странным. В ее взгляде Михаил вновь увидел что-то знакомое, будто звездное небо, только днем.
- Зачет мы приехал сюда, советский!? – Cпросила строго девушка звонким голосом, глядя на Михаила. Она говорила с акцентом. Глаза ее еле заметно улыбались, и, присмотревшись, Михаил увидел в них столько всего, что опять не смог вымолвить ни слова, но хотел столько сказать ей, что, на его взгляд, она просто не понимает, но поймет, когда он ей объяснит! И Михаил уже, было, силился открыть рот, но девушка лишь снова сверкнула глазами и слегка топнула ножкой по земле.
- Не говори ничего, советский! Я все знаю! И тебя вижу. Лучше пей воду. – Она дала ему кувшин и отвернулась, но тут же повернулась обратно и стала в пол оборота смотреть, как Михаил пьет воду.
Осушив кувшин, Михаил улыбнулся, поблагодарил девушку и отдал ей кувшин. Затем он вновь взобрался на телегу и, посмотрев на человека с винтовкой в руках, скомандовал: «поехали!».
Вскоре повозка прибыла в небольшой аул и остановилась на его окраине у каменного дома. Повозку встретили двое автоматчиков-моджахедов, одетых так же, как и тот, с винтовкой, кто сидел в повозке, рядом с девушкой. Сама же девушка по прибытию в аул куда-то исчезла, а Михаила взяли под руки и отвели в подвал каменного дома, где и заперли в темноте.
Следующие два дня Михаилу не давали ни пить, ни есть и каждый день приходили по нескольку раз, чтобы задать одни и те же вопросы: «Сколько шурави на базе? Кто твой командир? Что и когда собираетесь здесь делать?»
Михаил был готов рассказать все это тогда, стоя у телеги, той черноволосой девушке, что дала ему воды. И он действительно хотел объясниться ей, оправдаться, рассказать о прекрасных планах, о светлом будущем Афганистана, где такая прекрасная природа.
Но теперь, в сыром подвале, со связанными руками, изможденный жаждой и голодом, он не видел смысла ни перед кем оправдываться. И он понимал, что это будет преступлением перед его товарищами и перед всей идеей в целом. Его били, но Михаил делал вид, что не понимает, что они говорят. Он дважды предпринимал попытки к бегству, и даже один раз ему это почти удалось.
Как-то вечером, во время мусульманской молитвы, когда вся вооруженная охрана отвлеклась, Михаил освободил свои руки, растерев веревку о край каменной плиты. Он встал на ноги и рванул, было, по лестнице наверх из подвала, но тут же встретил дуло винтовки прямо перед собой.
- Что не спится, шурави?! – Сказал человек в серо-белом балахоне и коричневой пуштунке на голове. Он жевал жвачку и носил солнечные очки. Этот человек был совсем не похож на своих соотечественников, пригнувшихся к земле в молитвенном действии. Он распорядился, чтобы Михаилу завязали руки веревкой покрепче.
- Смотри мне, шурави! Будешь хулиганить, сделаю из тебя шашлык и скормлю собакам.
Понял меня?
Михаил неплохо знал язык пушту, но делал вид, что не понимает человека в белом балахоне.
Шли дни, Михаил ничего не говорил людям, спускающимся к нему в подвал и ломаном русском, а иногда и записками, пытающимся узнать у него, где и зачем сейчас находятся его товарищи по оружию, а также когда и что они планируют делать.
Однажды ночью к нему пришли пятеро: четверо молодых крепких мужчин и один старик. Михаил не спал. Он слышал, что говорят визитеры. Когда люди подошли к нему вплотную, один из них ударил Михаила в живот, второй тут же по лицу. Михаил упал, прикрывая голову руками. Он услышал, как над ним звонко щелкнул затвор английской винтовки «Бур», что с расстояния ста метров разносит на куски гранитный камень размером с арбуз.
- Без глупостей, шурави! Посмотри на этого почтенного брата!
Тот, кто ударил Михаила, показал рукой на старика, стоявшего позади всех, сутулого, с бледным лицом, закутанного в балахон и одеяло. На голове его была большая, коричневая пуштунка, отличавшаяся размерами от тех, что были на молодых мужчинах.
- Это Хасан. Два года назад, пока он пас стадо, твои братья-волки ворвались в аул и забросали все гранатами. Одна попала в его дом, там были его жена и трое детей. Ты слышишь меня, шурави?
Михаил встал на ноги, сплюнул кровь и, с трудом разогнувшись, поправил на себе панамку со звездой. В этот момент перед его глазами, как яркая вспышка в памяти, встал тихий аул, глиняные хижины, из хижин раздаются выстрелы, видно пламя, стреляют в спины его сослуживцам. Вспомнилось, как в горах находили на перевалах убитых товарищей, и снимали с них крестики, чтобы потом, когда-нибудь, передать родным. Как вставали на вечную стоянку среди камней обожженные бронемашины. Как сияли надеждой и любовью недогоревшие письма домой. Все это проносилось перед его глазами так явно в ту минуту и так горько.
Михаил не рассказал им об этом, как и о том, что полюбил Афганистан, и как хочет для него лучшей жизни и нового, лучшего, мира.
В его памяти всплывало лицо той самой девушки, что он встретил в повозке.
- Что ты перед ним распинаешься, Ахмед?- Спросил один из самых крепких на вид мужчин и подошел к Михаилу.
- Говори, где стоит твой полк, сколько там человек, что и когда они будут здесь делать?
Михаил же, словно не услышав обратившегося к нему, направился к старику в большой коричневой пуштунке, но тут же двое остановили его.
Старик сделал знак рукой, и молодые мужчины отпустили Михаила. Подойдя к старику, он достал из кармана какой-то матерчатый сверток. Развернув его, Михаил достал металлический амулет в виде прямоугольника с цепочкой.
- Я нашел это в горах, когда ваши отступали. Старик посмотрел на амулет, взял его в руку. Затем заметно оживился, с дела знак молодым людям, после чего те стали подниматься по лестнице, покидая подвал.
- Имя его было Карим, так на написано на металле. Откуда он у шурави, почтенный Хасан?
Михаил понимал то, что говорят поднимающиеся по лестнице люди.
- Шурави отдал мне это потому, что не знал, что с ним делать. Нужно отнести амулет в мечеть. Ранен правоверный брат Карим или убит, Аллах позаботится о нем.
Люди в белых балахонах ушли в ту ночь, закрыв за собой небольшую деревянную дверь на замок снаружи, и Михаил остался один в темном подвале. Он так не смог заснуть в ту ночь, и больше не от побоев, а от мыслей, что не давали ему спать.
А однажды утром, когда аул еще спал, Михаил сквозь сон почувствовал на своей щеке чье-то дыхание. Он приоткрыл глаза и увидел знакомое лицо. То была девушка, что он видел в повозке, когда его везли в аул. Девушка мгновенно отпрянула от Михаила и отошла на несколько шагов к лестнице.
- Я принесла тебе воды, советский. Только пей тихо!
Михаил, успевший к тому времени повторно освободить руки, встал на ноги в полный рост и взял кувшин, чтобы напиться.
Девушка очень удивилась, увидев на жилистых запястьях Михаила болтающиеся веревки, и отшатнулась.
- Ты очень сильный. – Девушка продолжала пятиться к выходу.
Михаил улыбнулся и приблизился к ней, отдав кувшин.
- Спасибо за воду. Но как же зовут тебя, добрая девушка?
- Ашрафи. – Девушка смущенно опустила взгляд и улыбнулась.
- Красивое имя. – Михаил заметно задумался над следующим вопросом, но девушка прервала его раздумья почти детским воскликом.
- Оно означает цветок! – Ашрафи уже не боялась Михаила и смотрела на него, улыбаясь. Они стояли настолько близко друг к другу, что чувствовали дыхание друг друга на лицах.
- Ашрафи, прекрасный цветок Афганистана. – Сказал тихим голосом Михаил и отошел от девушки на несколько шагов. Лицо Михаила внезапно изменилось и выражало напряженное раздумье. Он нахмурил брови и уставился в каменный пол подвала, куда еле заметно попадал тонкий луч солнца.
- Я расстроила тебя, Михаил? – Ашрафи нечасто называла Михаила по имени, обычно просто словом «советский». Она подошла к нему и положила руку на его мускулистое, запачканное пылью плечо.
Михаил посмотрел на девушку, грустно улыбнулся и сказал.
- Нет, что ты. Ашрафи, цветок, скажи, откуда ты так хорошо знаешь русский язык?
Девушка отняла свою нежную кисть от плеча Михаила и опустила глаза.
- Я понял. Ты тоскуешь по Родине. У тебя там близкие, родные. А кто здесь?
Она прищурилась и посмотрела в глаза Михаилу. Не дождавшись ответа, она встала на ноги и взяла в руки кувшин с водой.
- Я принесу еще воды. Мне в ауле доверяют.
- Кто ты, девушка-цветок? – Спросил коротко Михаил.
Ашрафи вернулась к нему и, сев рядом, начала рассказывать. Девушка поведала Михаилу о том, что она дочь знатных родителей, которые живут далеко от этих мест, в другом ауле. Что ее отец работает в правительстве Афганистана, а она получила высшее образование и знает несколько языков. Здесь, в ауле, кроме нескольких агентов ее отца, никто не знает кто она и откуда. Ашрафи представилась простой пастушкой, ушедшей из дому для того, чтобы понять жизнь простых афганцев. После долгих споров с родителями, те дали свое благословение на это и отпустили ее. Закончив повествование, девушка встала и, взяв в руки кувшин, поднялась по лестнице вверх из подвала.
Михаил думал о том, что его разыскивают товарищи, о том, что, наверное, уже дали телеграмму на Родину о его пропаже или гибели, о родной деревне с березками и речкой, о родных людях, что ждали его дома. Все это, словно кадры из кинофильма проносилось у него в голове. Мечта – это то, что делает жизнь осмысленной, приходило на ум Михаилу. И ему не хотелось оставаться в сыром подвале ни минуты, но почему-то представить себе, что он покинет Афганистан навсегда, он не мог. Уже не мог. Михаил думал об Ашрафи, прекрасном нежном цветке, какие раньше ему не приходилось встречать.
- Вот и я пострадал за Афганскую революцию. – Подумал Михаил и улыбнулся. Затем сплюнул на пол, вытерся и встал в полный рост.
- Надо думать, как выбираться отсюда.
Михаил еще раз огляделся, как делал это уже много раз, но теперь заметил еще кое-что, деталь, которая показалась ему важной и не замеченной ранее: узкое прямоугольное окно в подвал, располагающееся над самой землей, было закрыто, а рукоятка с внутренней стороны снята, но сквозь отверстие на месте рукояти проходил солнечный свет. Михаил протер глаза и стал оживленно осматривать помещение. Найдя небольшой обломок проволоки, он снял с нее зубами изоляцию и, смастерив петельку, закрутил проволоку так, чтобы можно было просунуть ее в отверстие на месте рукояти окна. Убедившись, что это возможно, он стал пытаться зацепить петлей рукоять окна, располагавшуюся снаружи с тем, чтобы повернуть ее. Но неожиданно он увидел в окне лицо человека в белой пуштунке, который, присев на корточках, ловил на окне цикаду. Михаил отпрянул от окна и спрятал проволоку за спину.
Ашрафи стала приходить к нему днями. Она приносила лечебные мази и питье. Подогу разговаривала с пленным.
- Мне здесь доверяют. Они думают, что я узнаю у тебя военную тайну. – Говорила девушка грустным голосом Михаилу.
- Но я же все понимаю, ты не скажешь. –
В такие моменты ее глаза наполнялись слезой, но Ашрафи старалась не показывать вида. Она ухаживала за Михаилом и однажды случилось чудо! В один из дней девушка ворвалась к нему в подвал с радостными криками о том, что ей разрешили выйти с ним на прогулку, хоть и под присмотром, но покинуть этот сырой подвал и пообщаться, гуляя по окрестностям. Она знала много красивых мест, цветочные плато, горные луга, перевалы и гранатовые рощи.
В тот день вслед за Ашрафи в подвал спустились два человека в белых одеждах с винтовками и приказали Михаилу выходить наверх, следуя за ними.
Поднявшись из подвала на солнечный свет, Михаил прщурился, прикрыв глаза ладонью. Он отвык от света настолько, что поначалу не смог разобрать, где стоит Ашрафи, а где его конвоиры. Впрочем, во время прогулки, Ашрафи сделала так, чтобы конвоиры отстали и не могли слышать их разговора. Девушка неподдельно радовалась, не понимая до конца, чему. Она просто шла рядом с тем, с кем ей было хорошо и без кого, она не понимала, почему становится грустно и тревожно. Ашрафи не заглядывала наперед, она просто общалась с Михаилом среди густых зарослей шиповника и ириса, сидя на земле в цветах красного мака и ромашек. С каждой такой прогулкой цвет лица Михаила приходил в норму, а улыбка все чаще появлялась на лице.
- Они думают, что ты мне все расскажешь, смущенно говорила Ашрафи, и тут же лицо ее становилось грустным, а взгляд упавшим.
- Не переживай! – С улыбкой отшучивался Михаил. – Конечно не скажу. – И он срывал ей непременно несколько цветов, тех, что были рядом и протягивал грязными, испачканными руками.
В памяти у Михаила всплывали диалоги друзей, боевых товарищей, приказы командиров, построения, занятия и инструктажи, бег, - все это было как будто вчера, в той же одежде, совсем недалеко от здешних мест. Но когда он ловил на себе взгляд Ашрафи, смотрел ей в глаза, все эти воспоминания закрывала огромная вселенная, как другой мир, в котором не было края.
- Ты скажешь мне, советский? Лицо Ашрафи выражало, кажется, все эмоции сразу. И печаль и радость, и сожаление вместе с терзанием, восхищение и нежность.
Молчание. Михаил смотрел в такие минуты на Ашрафи, не в силах оторвать взгляд от ее красивого смуглого лица, черных волос, бесконечного космоса глаз, в которых отражался он сам. Затем лицо его делалось немного напряженным и сосредоточенным, и не без усилия Михаил переводил взгляд в землю.
- Правильно, не говори. Ничего не говори мне, Михаил! Слова не нужны.
И Афрафи тоже переводила взгляд в сторону, немного всхлипывая.
-Ты знаешь, советский, не рви больше цветы здесь. Зачем? Не рви на моей земле цветы!
Отворачиваясь в противоположную сторону, девушка обиженно что-то говорила, и сердце Михаила в эти моменты разрывалось на части. Конвоиры в белых балахонах сидели на камнях метров в двадцати от них и курили, зевая и поглядывая на часы.
- Они убьют тебя. – Говорила Ашрафи, отвернувшись.
- Два раза не умирать. – Отвечал Михаил, глядя вниз.
- А если скажешь, отпустят. И мы сможем уйти из аула к моим родителям, я покажу тебе свой дом. Я уговорю их дать тебе денег и одежду. Ты сможешь уехать потом и обратиться в посольство в Кабуле. Ты даже сможешь уехать домой, на Родину, если захочешь, советский.
И Ашрафи поворачивалась к Михаилу, прищурив чуть мокрые от слез глаза.
-Хочешь на Родину?
Михаил, подняв глаза, посмотрел на девушку. Она была прекрасна. Михаил невольно улыбнулся и позволил себе, казалось бы, невозможное в отношении незамужней мусульманки. Он положил ладонь на ее загорелое плечо и, словно магниты, Михаил и Ашрафи потянулись в объятия друг друга, но неожиданно раздался выстрел. Один из конвоиров с сигаретой в зубах перезарядил винтовку и помахал им пальцем в стороны, делая запрещающий жест.
Прости, Ашрафи, Михаил отпрянул, и лицо его, в еще не заживших синяках и шрамах, опять стало сосредоточенным.
- Не извиняйся, советский, я не злюсь на тебя насчет цветов, их здесь еще много. В Афганистане много цветов, ты знаешь. Можешь рвать, если хочешь.
Ашрафи осторожно посмотрела на Михаила, сидя к нему вполоборота. На ее лице Михаил успел заметить улыбку, пока девушка не отвернулась.
- Много еще цветов. – Повторила Ашрафи и наклонила голову вниз.
Вдруг неподалеку, за каменным утесом, где заканчивалось плато, Михаил услышал русскую речь. Внезапно «протрезвев», он вскочил на ноги и посмотрел на конвоиров.
Речь становилась все слышнее, а конвоиры беседовали друг с другом, как ни в чем не было.
Внезапно раздался взрыв. Ашрафи вскрикнула, а конвоиры пригнулись и стали беспорядочно оглядываться по сторонам, не упуская из виду Михаила и девушку.
- Ляг в траву и не вставай! Я скоро вернусь. – Сказал Михаил Ашрафи и побежал в сторону утеса.
Конвоиры, не успев понять, что происходит, стали окрикивать Михаила, чтобы он остановился, а не то, будут стрелять. Однако стрельба раздалась мгновением раньше со стороны утеса, то была пулеметная очередь и следом – еще один взрыв.
Скрывшись за небольшим камнем, конвоиры держали Михаила на мушке, но не открывали стрельбы.
- Похоже, там взвод советских! – Сказал один из конвоиров своему напарнику.
- Убьем его, - только разозлим других шурави.
- Откроем огонь, когда будут подходить.
Ашрафи встрепенулась и встала на ноги, готовая бежать за Михаилом.
- Не троньте его, слышите! – Не смейте!
Девушка кричала, стоя и пятясь от конвоиров в сторону взрывов и стрельбы.
- Ляг на траву! – Приказал ей один из конвоиров.
Зайдя за утес, Михаил увидел сквозь глиняную пыль и дым двух своих товарищей, Павла и Владимира, стоявших метров в сорока от него и прицеливающихся.
Заметив Михаила, они опустили оружие и окрикнули его, не веря своим глазам.
- Др-р-ужище, это ты!? Как ты здесь ока- а- зался? - Засмеявшись от радости, первым навстречу Михаилу пошел Павел, затем, оглядевшись по сторонам, Владимир.
Оба были в рваной испачканной форме. Владимир с повязкой на голени, пропитанной коричневым пятном.
- Осторожнее! Здесь еще могут быть мины! – Сказал Владимир. – Мы заметили две как раз вон там. – Он показал на воронки от взрывов. Отошли и постреляли немного, чтобы наверняка, хотя их лучше просто обходить.
Друзья обнялись втроем.
- Почему вы вдвоем, где взвод? – Спросил Михаил.
Последующее молчание ударило его больнее слов. Все втроем сняли панамки и уставились в разорванную и потрескавшуюся от палящего солнца желто-серую землю.
- Боевые затянулись, вместо двух дней, неделя. Подмоги нет, рация разлетелась в дребезги. Нас в ауле недалеко отсюда накормили, представляешь? Воды дали. – Сказал тихо Владимир и протянул Михаилу флягу.
- Михаил сделал глоток, вытер губы и поблагодарил друга.
- А ты-то как здесь оказался, Михаил? Все наши подумали уже, что погиб!
Михаил сел на землю, посмотрел на яркое солнце, проходящее, как и миллионы лет назад, все тот же меридиан по синему безоблачному небу. Затем опустил голову, обхватив ее руками, покачал ей в стороны и сказал:
- Я погиб, друзья. Как есть погиб.
- Т-ты о-о чем это? – Спросил Павел и протер запылившееся лицо рукой, стряхнув с него несколько капель пота.
- Вам надо уходить. Без меня. – Произнес тихо Михаил и затем встал снова обнял друзей.
В объятиях он сказал им почти на ухо:
- Я пропал, я предатель! Там на роднике, меня взяли в плен, и теперь хотят узнать, где наш полк. За моей спиной, на плато два душмана. Это они привели меня сюда. Привели, чтобы…
Владимир и Павел мгновенно отреагировав на слова Михаила, вскинули пулеметы и прижались к скале.
- Ка-ак ска-а-а-зал князь Святослав, ко-о-гда на Греков ходил. И-иду на Вы!
Павел поправил панамку и перезарядил обойму.
- Опять ты со своей историей. – Перебил его Владимир, проверяя гранаты на поясе. У князя того сотня была, а греков десять тысяч. Нас трое, духов двое вообще. Сейчас по-быстрому управимся.
- Нет.
Михаил встал и загородил собой путь, повернувшись лицом к друзьям.
Трудное молчание, и Михаил продолжил:
- Их трое. Среди них самое прекрасное, что есть в Афганистане, во всем мире. Если она пострадает, я не смогу ни себе ни вам этого простить.
Травинка, которую жевал в этот момент Владимир, выпала у него изо-рта. Друзья встали на ноги и посмотрели на Михаила.
Мужской взгляд глаза в глаза, и без слов товарищи поняли друг друга.
- Вам надо уходить без меня. Я предатель. Но кое-что предать я все-таки не могу. Было видно, что слова даются Михаилу с трудом.
- Они у-у-бью тебя. – Сказал Павел, пыхтя от жары и вытирая шею рукавом.
- Два раза не умирать. – Спокойно ответил Михаил и, повернувшись, пошел в сторону плато с другой стороны утеса.
Отойдя на некоторое расстояние, чтобы друзья его не увидели, Михаил упал на колени, уткнулся лбом в траву и, прикрыв голову руками, заплакал. Он плакал навзрыд, как в детстве, как в давние времена, на Родине, где березовая роща, соловьи и речка, где русская речь и родные люди, где его по-прежнему ждали. Далекая Родина, где земля черного цвета, а снег есть не только в горах на Кавказе, осталась теперь только в памяти Михаила.
Посидев недолго на траве, Михаил встал и направился к своим конвоирам.
- На землю, шурави! Кому сказал! - Раздавались испуганные крики со стороны валуна. Но Михаил будто не слышал, не замечал. Совсем рядом с его ногами со свистом били в землю пули, подминая в воздух пыль и кусочки глины. Выстрелы раздавались один за другим. Видя спокойно идущего к ним навстречу советского десантника, моджахеды, уже почти рефлекторно, стали пятиться, не переставая стрелять и кричать Михаилу. Все происходило так быстро, что у конвоиров не было времени, чтобы прицелиться, не говоря уже о смене намерений в отношении советского солдата. Ведь его необходимо было оставить в живых, Михаил еще не сказал им важную информацию, ту, ради чего его так долго держали в подвале аула.
- Не смейте ее трогать! Крикнул Михаил конвоирам, помогая Ашрафи встать с земли.
На лице девушки был испуг. Она встала и, нарушив запреты, крепко обняла Михаила, о он ее.
- Что теперь будет? Что ты там делал? Тихо шептала Ашрафи.
- Не переживай, девушка-цветок, я что-нибудь обязательно придумаю. Михаил гладил спину Ашрафи своей грязной грубой ладонью. Его голос и объятия подействовали на девушку таким образом, что она прикрыла глаза и будто на мгновение уснула.
- Нам пора. Старейшина решит, что с вами делать. – сказал на ломаном русском один из конвоиров и направил на Михаила винтовку.
Его вновь заперли в подвале и на этот раз не оставили даже чашки с водой.
Ашрафи пришла к Михаилу ранним утром на следующий день. На удивление Михаила девушка была одна, ее сосредоточенное лицо и быстрые движения выдавали тревогу. Ашрафи что-то знала, что не хотела рассказывать Михаилу и только торопила его.
- Я пришла за тобой, советский. - Резко сказала Ашрафи. Иди за мной, но не шуми!
С проворностью лани девушка взлетела по лестнице наверх, огляделась и затем жестом позвала Михаила за собой.
Увидев слабый утренний свет, Михаил прищурился и стал осматриваться, но Ашрафи дернула его за рукав тельняшки, и они побежали мимо двора через калитку в сторону гранатовых зарослей. Еле различая предметы на свету через отекшие от побоев веки Михаил успел увидеть силуэты двух людей в белых балахонах, лежащих у входа в подвал.
- Они мертвы? – вырвалось у Михаила? И он с удивлением посмотрел на Ашрафи.
- Нет, я дала им снотворное. Не задавай лишних вопросов, советский. Лучше идем быстрее!
- Почему ты спасла меня? Куда мы идем ? – спросил Михаил, удивляясь ситуации и проворности девушки.
Спустя недолгое время ни остановились у ручья и сели на камни, чтобы перевести дух.
И тогда Ашрафи, отдышавшись, рассказала Михаилу о том, что знали ее родители.
Отец девушки занимал высокий пост в администрации небольшого городка неподалеку от аула, где держали Михаила. Он близко общался с самим «Пандшерским львом», самым главным войном-маджахедом в здешних краях. Ашрафи рассказала, что от отца давно знает план советских: будто в ближайшее время самолеты разбомбят здесь все, не останется даже камня на камне. Не будет ни того аула, откуда они бегут, ни ее родного города, и даже эти скалы осыплются, как песок. Так говорит не только ее отец, но не многие афганцы верят в это! Говорят – это слухи. Девушка рассказала, что она верит, и ей очень жаль, что простым людям некуда будет идти, чтобы спастись, да и время бомбежки точно не известно.
Еще она рассказала, Михаилу, что он другой и нравится ей, поэтому они бегут к ее родителям в их большой загородный дом в горах, на цветочном плато, где поблизости только пастбища, ручьи и заросли ириса и можжевельника. Она рассказала, что в саду у них скоро созреет гранат, и ее отец хорошо делает гранатовый сок. А если пройти через плато к каменным насыпям, то сверху можно увидеть почти все ущелье. И что это далеко от города, по серпантину ехать около часа, и бомбы не должны туда упасть. И она убедит своих родителей принять его в дом.
Михаил слушал и смотрел на Ашфари. Он не понимал, чем мог так угодить ей, что она открыла ему все секреты, рискуя жизнью, освободила из плена. Он просто слушал и смотрел в ее глаза, черные, как южная звездная ночь и прекрасные, как горный агат.
К вечеру похолодало, и хоть воздух был неподвижен, казалось, что с гор дует легкий ветер. Повсюду пели цикады. Где-то вдали заходил на посадку военный самолет. Михаил и Ашфари почти добрались до дома родителей девушки и остановились, чтобы отдохнуть и осмотреться. Темно-синяя полоска неба над горизонтом плавно переходила в черное звездное недо. Вдалеке мерцали огни Кабула.
- Красиво у нас. – Сказала грустно Ашфари и с поникшим взором прислонилась к Михаилу. Он же не нашелся в этот момент, что ответить ей, а только кивнул головой и обнял девушку. Они стояли молча. И в головах обоих мелькали мысли, словно падающие звезды, одна за другой. И в холоде афганской ночи, они почувствовали, что согреваются теплом друг друга, и что стояли бы так сколько угодно, но нужно было идти. Дорога ждала их, и уводила все выше по серпантину, на горное плато.
Когда Ашфари привела Михаила к родителям, отец девушки поначалу не хотел впускать в дом шурави, но она уговорила его, и только при условии, что Михаил отдаст все имеющееся у него оружие. Он так и сделал. Михаилу позволили принять душ и накормили жареной бараниной. Так вкусно он давно не ел. Его уложили спать, ни о чем не расспрашивая, в отдельной комнате и дали чистое белье.
Следующие несколько дней Ашфари и Михаил отвечали на вопросы родителей девушки и вместе общались за столом и в саду. С одной стороны Михаил понимал, что должен как можно скорее вернуться в свою часть, но с другой, он не мог этого сделать, уже не мог. И не только по причине того, что ему пришлось бы, возможно, стрелять в тех, кто спас его и впустил в свой дом, но, кроме того, он не хотел потерять Ашфари.
У отца девушки была машина, и однажды днем он попросил дочь съездить на рынок, что располагался в одном небольшом городке неподалеку.
- Можешь взять с собой шурави. Они хорошие войны, пусть тебя охраняет.
Отец Ашфари подмигнул Михаилу, похлопал его по плечу, улыбнулся чуть перекошенным от былого ранения ртом и тихо сказал, отдавая ключи от машины дочери.
- Но если что, у меня везде есть агенты! Смотри, советский!
Затем Михаил и Ашфари сели в машину и поехали за покупками.
Рынок был переполнен. Зной заставлял продавцов мужского пола скидывать балахоны и оставаться в одних штанах. Женщинам же такого не позволялось. Везде летали мухи, но рынок казался чистым. Продавцы почти не рекламировали свой товар, так как отбоя от покупателей и так не было. Люди запасались продовольствием. Те, кто побогаче, имели прилавки со стеклянными рамами темного стекла, что немного защищало от солнца и создавало подобие уюта.
Рядом с рынком на каменной плите сидели двое в белых балахонах. Со стороны было заметно, что их не интересовала суета у прилавков и общее течение событий. Они держались отрешенно и только неспешно поглядывали по сторонам.
И хоть на рынке и встречались солдаты в камуфляже и желтых панамках с автоматами на плечах, Михаил был одет в штатское, чтобы не выдавать себя. Он то и дело вглядывался в лица солдат, скучая по своим друзьям, он искал знакомые лица, чтобы хоть мысленно поприветствовать, спросить, как там наши. Но знакомые лица среди солдат в форме ему не встречались.
Ашфари вместе с Михаилом выбирали продукты и подошли к прилавку с ананасами. Прилавок был большой, и коробки со спелыми фруктами стояли одна на другой ровными колоннами почти в человеческий рост.
Михаил оглянулся и увидел позади себя человека в белом балахоне, который стоял и пристально смотрел на него. Он был один их тех двоих, что Михаил и Ашфари видели у входа на рынок, сидящими на каменной плите. Человек подошел и встал рядом с Михаилом.
- Михаил?! Человек в белом балахоне осмотрел с ног до головы Михаила и улыбнулся. Затем взял его за плечо и с чувством довольства немного потряс.
- Я вижу, ты тоже встал на правильный путь, дружище! – Продолжил он.
- Азат!? Это ты? Но… Михаил не спешил обнять друга в ответ. Он стоял и смотрел на него пристально и удивленно, пытаясь понять перемены, произошедшие с Азатом.
- Да, дружище, мне тоже надоело водиться с этими шайтанами. Вот живу теперь, как эмир!
А что это за красавица с тобой рядом?! Азат небрежно взял запястье Ашфари и посмотрел на него, будто выбирал товар.
- Продашь мне ее? Я много ...
Тут фраза Азата прервалась коротким и быстрым ударом кулака Михаила, после которого Азат отлетел прямо в коробки с ананасами, сбив две большие колонны. Вскочив на ноги, Азат, не забывший еще приемы рукопашного боя, что преподавали в учебном центре, двумя ударами сбил Михаила с ног. Ананасы покатились по каменному полу в разные стороны. Михаил тряхнул головой, вытер кровь рукавом, встал на ноги, и его следующий его удар отбросил Азата прямо на прилавок с инжиром, от чего тот опрокинулся, свалив еще одну колонну коробок с ананасами. Спустя мгновение Михаилу пришлось увернуться от ответного удара Азата и Михаил, отскочив в сторону, сбил еще две колонны с коробками. Повсюду стали раздаваться крики и вопли. Кто-то даже выстрелил в воздух. Но ни Азата ни Михаила это в тот момент не волновало. Удары сыпались один за другим, солдаты уворачивались и попадали друг в друга, и вновь уворачивались, сбивая товар и прилавки с фруктами, что летели в разные стороны. Панамка Михаила и белая моджа Азата валялись на полу в ананасовом соке и обрывках бумаги. Ашрафи, поняв, что разнять Михаила и того странного человека она не может, позвала охрану рынка. Девушка почти всех здесь знала в лицо.
Когда подоспела охрана, кто-то неравнодушный уже успел дать очередь в воздух из пулемета, оглушив окружающих, и драка прекратилась. Азат и Михаил вновь пристально посмотрели друг другу в лицо. Они без слов договорились не рассказывать никому друг о друге.
- Азат, ты ведь нормальным был! – Сказал Михаил.
- Для вас нормальный Азат - это который в каске, грязный и голодный. – ответил нахмурившись Азат.
- Для нас ты был наш Азат, из интеллигентной семьи. Видел бы сам себя сейчас. Девушками торгуешь, хватаешь их. Извинись перед ней. У самого-то жена есть?
- У меня три.
- А любишь кого?
Азат задумался, еще раз взглянул на Михаила, затем на Ашрафи. Улыбнулся ей и извинился, сделав жест рукой.
- Азат остался интеллигентом, запомните. Только он стал умнее! Мы еще увидимся! – Сказал, улыбаясь, Азат, а затем резко повернулся и быстрой походкой удалился, растворившись в толпе.
Михаил постоял еще немного, задумавшись, уставившись в пол, и взяв Ашрафи за руку, неспеша пошел к машине.
Зной и пыльная дымка постепенно исчезали по мере удаления от города. Ашрафи вела машину осторожно и при этом быстро. Ветер попадал в салон через приоткрытое стекло и немного освежал. В багажнике лежали продукты, все, кроме ананасов и инжира. Ашрафи хмурилась и ехала молча.
- Ты действительно не продал бы меня даже за большую цену? – Спросила Ашрафи, искоса поглядывая на Михаила и еле заметно улыбаясь.
- Ответь, Михаил! Даже за семь верблюдов!?
- Нет. – Коротко ответил Михаил, откинувшись на кресле и в полудреме смотря в окно. – Ни за какие сокровища мира.
- Правда?
Глаза девушки широко открылись, и она пристально посмотрела на Михаила.
Они ехали по прямой дороге, вдоль пустыни, приближаясь к горному серпантину.
Через приоткрытое автомобильное окно в синеве вечернего неба был виден летящий самолет. Михаил присмотрелся и попросил Ашрафи остановиться. ОН вышел из машины и посмотрел наверх. Самолетов было несколько и летели они низко, так, что на серых фюзеляжах были различимы солнечные блики.
- Это разведчики! – Сказал многозначительно Михаил. - Цели намечают. Много—то их как! К чему бы это?
Ашрафи мало что понимала из того, что говорил Михаил. Она просто любовалась природой и дышала свежим воздухом, держа Михаила за руку.
- Что ты все смотришь туда, Михаил? Ты высокий, тебе, конечно, видно лучше, что там. – сказала игриво Ашрафи. – А здесь? Как будто тебе не на что больше смотреть?
Ашрафи улыбалась и была в отличном расположении духа. Как только Михаил и Ашрафи сели в машину, девушка откинула спинки сидений назад и обняла Михаила. На его губах еще была кровь, но это не помешало робкому, но нежному поцелую Ашрафи, и они обнялись, как тогда ночью, отдыхая во время побега в гранатовых зарослях и наблюдая огни Кабула.
- Не говори никому, что я тебя поцеловала. – Афраши раскраснелась и вся будто сжалась, отодвинувшись от Михаила.
Самолеты летели по безоблачному синему небу, издавая негромкий гул, они направлялись в сторону ущелья горных перевалов Панджшера.
Приехав домой, Ашрафи и Михаил имели довольно неприятный разговор с родителями девушки, но все обошлось. Михаилу было позволено остаться еще на несколько дней, что сильно возмутило Ашрафи, но спорить с отцом она не могла.
На следующее утро, небо над цветочным плато стало необычным. Оно будто окрасилось в алый цвет, а облака были подсвечены заревом восходящего солнца. Птицы не пели, и это показалось странным даже давно жившим здесь родителям Ашрафи. Легкий но порывистый ветерок гнал желтую глиняную поземку между трав и ромашек на плато.
- Не к добру это. – Сказал отец девушки, держась за поясницу. Он с раннего утра работал в саду и страдал радикулитом.
Вдруг откуда ни возьмись прямо к порогу дома выскочила лань и замерла перед изумленными людьми. Лань водила ушами в разные стороны и фыркала.
Михаил присмотрелся, на вид это была та самая лань, что он видел по дороге на родник, где его взяли в плен. Ашрафи ахнула и стала медленно подходить к ней, улыбаясь.
На удивление всех лань не спешила уходить даже тогда, когда девушка подошла к ней почти вплотную. Животное ударило копытом по земле, еще раз фыркнуло и устремилось в сторону от дома, прямо к обрыву. Михаил и Ашрафи со своими родителями пошли за ней, и у самого обрыва на каменной насыпи лань резко повернулась и устремилась к гранатовой роще так быстро, что только ее и видели.
В этот момент внезапно раздался оглушительный взрыв. Яркая вспышка ослепила Михаила и Ашрафи, смотревших в сторону дома. Родители девушки находились в тот момент к дому спиной, и они просто упали на землю. Мелкие камни и обломки ранили их, но все остались живы. В воздух поднялся желто-красный огненный шар вперемешку с черным дымом и деревянными щепками – все, что осталось от дома родителей Ашрафи.
В момент взрыва Михаил стоял прямо перед обрывом, и его отбросило в сторону пропасти. Он успел зацепиться рукой за острый желтый камень, что торчал прямо из отвесной стены. Одна его рука повисла, переломанная осколком, а другой он держался за камень и висел над пропастью, силясь забраться обратно на плато.
Как только Ашрафи пришла в себя, она огляделась и ринулась к родителям. Те были живы, но подняться с земли сами не могли. Тогда девушки стала искать глазами Михаила и увидела лишь его кисть, вцепившуюся в камень. Девушка подбежала к обрыву и схватила Михаила за руку. Она не в силах была вытащить его сама.
Тем временем в глазах у Михаила темнело, а с пальцев сломанной руки капала кровь.
- Держись, советский! – Ашрафи плакала и изо всех сил пыталась поднять Михаила за руку наверх. Она даже оборвала рукав его тельняшки и камуфляжа.
- Только не сдавайся сейчас! Прошу тебя! Не сдавайся, Михаил! Я тебя люблю!
Услышав эти слова, Михаил, будто проснувшись, поднял голову. Глаза его открылись и он, кряхтя и рыча от боли, стал подтягиваться на одной руке. Затем он перебросил вторую руку на край плато и стал подтягиваться уже на двух. Лицо его побелело, а на лбу выступил топ. Сломанная рука дрожала, и спустя немного времени, он закинул на плато ногу.
- Давай, Михаил! – Ашрафи плакала уже сквозь улыбку и помогала Михаилу, как могла. – Давай, мой любимый советский! Она уже не стеснялась этого слова и будто освободилась от чего-то тягостного, мешающего ей сказать его раньше. Слезы катились по ее щекам, и когда Михаил уже лежал, корчась от боли, но живой, на каменной насыпи, она прильнула к нему, и обняла так крепко, что тут же успокоилась. Михаил повернулся и тоже обнял девушку обеими руками, будто забыв про сломанную руку.
- Я тоже люблю тебя. – Сказал он ей на ухо, вдохнув аромат волос Ашрафи.
Родители девушки пострадали не сильно, если не считать легкой контузии и мелких ушибов, но на месте их дома и сада виднелась теперь большая черно-желтая воронка.
Михаил и Ашрафи еще долго лежали на земле, обнявшись. Михаил смотрел в небо, ярко синее и ясное, какое было здесь и тысячу лет назад. И небо будто говорило, что вот уже тысячу лет в этих краях нет мира, и мечта Михаила не будет осуществима здесь и через тысячу лет.
Прошло время. Михаил и Ашрафи запомнили тот день навсегда, как День рождения своей семьи и свой второй День рождения. Но история не оставила свидетельств того, как именно сложилась их дальнейшая судьба. История всегда оставляет только сухие факты. Факты о войне, в которой в тот день победила любовь.
За время вооруженного конфликта в Афганистане 1979-1989 гг
погибли и пропали без вести 15 000 советских военнослужащих
и 2,7 миллиона афганцев…