В «золотой век» дворянства эпохи Екатерины Второй на Руси процветало не только просвещение, но и безумие некоторых помещиков. Одни за ярких представителей последних является Николай Струйский – поэт-дилетант, графоман и палач.
Родился он в 1749 году, умер в 1796. До 1771 года проживал в Петербурге, служил в Гвардейском преображенском полку, был владельцем богатого имения Рузаевка (под Пензой). В официальной биографии говорится о том, что Струйский был видным книгоиздателем, а после его смерти типография была перевезена в Симбирск.
Но современники относились к Струйскому иначе. Многие считали его обычным графоманом, писавшим некие непонятные стишки и верноподданнические опусы, которые, к слову Струйский и печатал в своей же типографии. Например, один из образчиков «великого» поэта:
О мой милый, сиротствую;
Где ты? отзовися!
Как горюю, как тоскую,
Приди, подивися!
После того, как в 1771 году граф окончательно обосновался в родном имении, он уже не ограниченный общепринятыми правилами в Петербурге, начал чудить не по-детски.
Во-первых, каждый день одевался согласно выбранной им эпохи, чем знатно веселил окружающих. Постоянно читал чужие стихи и писал собственные тяжеловесные и напыщенные виршы, над которыми смеялись и откровенно издевались современники.
Но самое главное было в другом.
Вероятно, тонкая душевная натура графа привела к тому, что в графских подвалах была собрана огромная коллекция пыточных орудий, которая, по слухам, использовалась довольно часто. Например, Струйский обождал судить провинившихся крестьян либо устраивать театрализованные суды, в которых принимали участие те же крестьяне.
Суд велся по всем правилам и канонам, а вот что ожидало признанного виновным… Кстати, кроме коллекционирования Струйский и сам создавал орудия пыток, которые активно пробовал на обвиненных в неких преступлениях крестьянах.
Многие утверждали, что во время создаваемых по его сценарием спектаклей Струйский путал театр и реальность, поэтому часто крестьяне выходили из пыточной либо замученные до полусмерти, либо уже выносились вперед ногами.
Самое интересное в том, что несмотря на слухи о зверствах помещика, этому не верили. Знатные дворяне считали, что чудаковатый малый просто слишком эксцентричен, поэтому и наговаривают на «безобидного сумасшедшего».
Например, вице-губернатор Пензенской губернии Долгоруков писал:
«Письма Струйского, неисчерпаемый источник нелепостей, смешили меня, когда меланхолия слишком удручала сердце. Тут весьма хорошо прочесть что-нибудь из Тредьяковского, Струйского, Черкасова и тому подобных парнасских буфонов. Они очистят путь мыслям и пробудят человека от сна и задумчивости его....».
Вторая забава помещика была ничуть не легче первой. Как заядлый охотник, Струйский в то же время был настолько ранимым человеком, что не мог лишать жизни бедных и несчастных уточек. Поэтому вместо уточек выступали его крестьяне.
Специально для охоты в том же, судя по слухам, «пыточном доме», бы сделан специальный тир. Суть представления была в следующем – крестьяне должны были бегать, прыгать и крякать, а «охотник» из всех сил старался подстрелить «дичь». В общей сложности, по некоторым оценкам, жертвами забав Струйского на «судах» и «охоте» стали более двухсот ни в чем не повинных крестьян.
Однако несмотря на ходившие упорные слухи о зверствах безумного помещика, им почему-то не верили. Или не хотели верить, зная о том, что к Струйскому благосклонно относилась сама императрица Екатерина Вторая.
Как пример, записи из дневника Долгорукого:
Сказывали мне еще, будто он до стихотворческого пристрастия был наклонен к юридическим упражнениям, делал сам людям своим допросы, судил их, говорил за них и против, суд и дело в своих собственных судилищах и вводил самые даже пытки потаенным образом. Вот что я слышал от посторонних». Ежели это было подлинно так, то чего смотрело правительство? От этого волосы вздымаются. … Нет, я этому не верю, истинно не верю!
Вот из-за подобного неверия кровавый помещик и продолжал свои забавы вплоть до 1796 года, когда после известия о смерти так обожаемой им императрицы слег и вскоре умер.
После того, как ненавистного барина похоронили, крестьянами был разрушен «пычтоный дом», в котором хранились орудия пыток и проводились судебные процессы.
Кстати, даже похороны графа не вызвали никакого сочувствия, например, Гаврила Державин написал на смерть однополчанина (они вместе служили в преображенском полку) такой эпиграф:
Средь мшистого сего и влажного толь грота, Пожалуй, мне скажи, могила эта чья? — Поэт тут погребен: по имени струя, А по стихам — болото.