Как говориться, слухами земля полнится, а весть о том, что любимец ленинградцев, народный артист и орденоносец Печковский поет у немцев, разнеслась молниеносно, причем и по одну, и по другую сторону фронта. На советской стороне шепотом, с оглядкой, но, все-таки, стали называть его предателем Родины. По другую сторону линии фронта его положение становилось более стабильным. Сначала его пригласили выступить в Лугу, из Луги – во Псков, из Пскова – в Нарву, затем последовали Таллинн и Рига.
Причем, зная характер певца, можно было ожидать от него все, что угодно. И действительно, упрочив свое положение, он повел себя уже более независимо.
Как-то раз он настоял на концерте, который дал в бараках перед согнанными на работы местными жителями. В другом случае, увидев перед входом в зрительный зал плакат с надписью «Вход только для немцев», отказался петь категорически. Стоял на своем насмерть. Плакат сняли, и только тогда он вышел на сцену – в зале присутствовали все желающие.
Очевидцы вспоминали, что он делил свой паек с голодающими. Говорили, что используя свое положение, он спасал людей от тюрьмы, а иногда и от смерти.
Его отыскали партизаны и установили с ним контакт. Напрямую в боевых действиях участия он не принимал, но партизанам помогал, о чем есть документальные свидетельства и показания очевидцев, данные ими уже после войны.
Нужно сказать, что партизаны направляли в Центр запрос, нельзя ли Печковского переправить в отряд. На что получили ответ: «Некогда с ним возиться!»
Тем временем Николай Константинович подписал контракт с Рижской оперой и собирался уехать в Ригу.
Его разлучили с Елизаветой Тимофеевной. При отступлении из-под Ленинграда в 1943 году немцы увезли ее. Не выдержав дороги, не вынеся разлуки с сыном, она скончалась в районе Таллинна.
Перед отъездом в Ригу в Гатчине певцу объявили о смерти матери и предложили подписать договор об официальной работе на немцев, о пропагандистских выступлениях по радио. Ему угрожали, что не дадут похоронить Елизавету Тимофеевну, что отправят на работы в Германию на общих основаниях.
Николай Константинович категорически отказался. Предъявив коменданту Гатчины контракт на выступление в Рижской опере в «Пиковой даме», он получил пропуск на выезд и отбыл в Ригу.
После выступлений на сцене оперного театра и в Рижской филармонии, его пригласила петь Венская опера. Предлагали выступить в главной партии в опере Вагнера «Лоэнгрин» на немецком языке. Печковский не согласился, но два концерта в Вене для русских эмигрантов дал.
После Вены последовала Прага. В Праге он пел Шумана и Шуберта на немецком, арии из итальянских опер и итальянские песни, соответственно, на итальянском, а на бис – русские народные песни, организаторы концерта, чехи, подсказали, что безопаснее будет заявить их, как болгарские народные. Болгарскими народными песнями оказались «Степь, да степь кругом», «Однозвучно гремит колокольчик», «Гори, гори, моя звезда», «Любовь разбойника». Все три концерта в Праге прошли при переполненных залах и с огромным успехом.
Далее артист пел в Риге и Таллинне, а потом ему предложили повторить свои выступления в Праге, и уже здесь он получил приглашение из Испании и Англии.
Но в Европу Николай Константинович не поехал, справедливо рассудив, что в Советском Союзе это уже будет воспринято, как бегство.
Даже, находясь в оккупации, он думал, прежде всего, об искусстве. Сцена, музыка для него были важнее всего, важнее самой жизни. Ему, наверняка, в голову даже не приходила мысль о том, что когда-нибудь он будет о чем-то говорить с врагом. И, тем не менее, каким-то образом он нашел единомышленника и здесь. В данный момент для него главнее был образ, созданный немецким композитором Францем Шубертом – в своих мемуарах Печковский вспоминает о работе над романсом «Двойник» на стихи Г. Гейне из его вокального цикла «Лебединая песня». Фамилию немецкого драматического актера, с которым ему довелось работать над этим романсом, он не называет, но считает, что работа была очень плодотворной – романс был разложен ими, буквально, по полочкам. Немец подробно объяснил Николаю Константиновичу что, как и почему, исходя из национальных традиций, нужно учитывать при исполнении этого произведения.
А что касается Шуберта, ведь звучит же на Мамаевом Кургане в Волгограде, как лейтмотив нашей скорби, мелодия другого немецкого композитора – «Грезы» Роберта Шумана!
15 октября 1944 года Н. К. Печковский, находясь в Риге, занятой советскими войсками, явился в контрразведку, назвал себя и выразил желание вернуться на Родину.
Принявший и выслушавший его генерал, посоветовал лететь не в Ленинград, где уже ходили об артисте самые разные слухи, а в Москву.
22 октября 1944 года певец прилетел в столицу и прямо с аэродрома попал на Лубянку. Здесь он провел больше года, за это время органы проверяли его причастность к оккупантам.
Начальник Бутырской тюрьмы, куда его определили в пересылку, объявил ему официальную версию ареста – «за нахождение в оккупации в течение трех лет».
Сам же Николай Константинович считал в числе причин своего заключения следующую:
Министр госбезопасности Абакумов, памятуя инцидент, происшедший между нами в 1934 году в городе Тифлисе, где в то время будущий министр, рядовой работник ОГПУ, был из-за меня (вел себя дерзко) посажен на гауптвахту на 8 суток, решил отплатить Печковскому десятью годами лишения свободы на основании решения особого совещания, так как материала для предания меня суду не оказалось. Я лично об этом инциденте, конечно, забыл, но референт Абакумова напомнил мне, заявив, что у меня плохой характер, что я поссорился в Тифлисе с одним работником ОГПУ, который стал большим человеком, и моя судьба в его руках. Абакумов осудил меня на десять лет трудовых исправительных лагерей с отправкой на Дальний Север, в Заполярье, в поселок Инту (угольный район).
Итак, певец перед отправкой в лагерь на север был помещен в Бутырскую тюрьму.
С ним сразу произошел характерный случай, позже подобные инциденты будут происходить с ним регулярно. Солдат конвоя, провожавший артиста в камеру, поинтересовался, не мог ли он слышать его в Большом театре в роли Германа? Получив утвердительный ответ, он постарался, как мог, достойнее представить его находящимся в камере рецидивистам. Это помогло Николаю Константиновичу не страдать от голода на первых порах – уголовники взяли над ним своеобразное шефство.
Печковский, слава Богу, не сошел в тюрьме с ума, от отчаяния не пробовал что-то сделать с собой – во-первых, довольно долгое время он надеялся, что это недоразумение скоро разрешится, и его освободят, а во-вторых, он пел! В своих воспоминаниях певец пишет, что долгое время его заключение в лагере напоминало, скорее, ссылку, так как он пользовался всеми благами вольного гражданина. Он жил за территорией зоны, имел собственную жилплощадь, мог свободно передвигаться. В лагере существовали свои законы, была собственная система ценностей, свои традиции, своя субординация, система взаимоотношений и не только начальства с заключенными, но и начальников разного рода и положения между собой.
Некоторым льстило, что под их властью находится популярный в стране певец, народный артист, кто-то хотел выслужиться перед вышестоящими инстанциями, щеголяя образцовой постановкой работы лагерной художественной самодеятельности (а была и такая, и еще как была!)
Во всяком случае, создается такое впечатление, что и здесь власти не знали, а что, собственно, делать с этим народным артистом? Кто-то из начальников предоставлял Николаю Константиновичу все условия для концертной работы, а кто-то, наоборот, обозленный его привилегированным положением, создавал ему невыносимые условия существования, но и тогда у него находились поклонники, и старались, по мере сил, облегчить его положение.
У меня были гастроли в Инте. После концерта для меня и моего друга, балалаечника Андрея Субботина, устроили экскурсию по городу. Говорили и о бывших лагерях. Я сказал экскурсоводу, что в этих местах отбывал срок выдающийся советский певец Николай Константинович Печковский. Говорил об этом и всем своим новым знакомым. Ответ был один: "У нас здесь многие побывали".
Из этой поездки мы привезли сувениры. Нам подарили эмблемы с гербом города.
В феврале 1946 года Николай Константинович Печковский прибыл на место назначения, в поселок Инту Коми АССР. Ему срочно сшили костюм, в котором он вышел на сцену в праздничном концерте, посвященном очередной годовщине создания Красной Армии.
Публика долго не отпускала артиста, требуя «бис», и он, ободренный приемом, произнес со сцены: «Я у вас не один день буду, а целых десять лет, так что я не только доставлю удовольствие, но успею и надоесть!»
«Не надо так больше говорить», – веско заметили ему за кулисами.
Ко дню 8 Марта Печковский уже был назначен художественным руководителем всей самодеятельности. А руководить было кем: в лагере были свои духовой и симфонический оркестры, были также коллективы: балетный, вокальный, драматический и эстрадный. Всего в самодеятельности занимались 100 человек – 75 заключенных и 25 вольных. У нового худрука были и помощники – балетной группой руководила бывшая балерина, заслуженная артистка, а симфоническим оркестром – бывший дирижер.