– Николай Максимович, может ли работа репетитора радикально повлиять на артиста, что он станет представителем другой школы?
– Нет. Представителем другой школы нас делают не репетиторы, а тот класс, в котором мы делаем каждый день урок. Сразу видно: хорошо занимается артист или нет.
Однажды я стоял, грелся перед выходом, это было во Владикавказе, и один молодой артист говорит моему коллеге – моему ровеснику: «Мне не помогла ваша «мазилка», она что-то не греет». И тот, зная меня много лет, он говорит: «Ну вот, спроси Николая Максимовича. Может быть, он тебе подскажет какую-нибудь «мазилку»? И вот я говорю: «Я за 21 год службы на сцене никогда ничем не пользовался. Я не знаю, как они выглядят». Этот молодой парень совсем, у которого уже травмы, он говорит: «А как вы выдержали столько лет?».
Дело в том, что нас так учили. Когда у меня случилась травма, весь ужас этой травмы был в том, что она произошла за полтора года до того, как я ее обнаружил – я даже не знал, что она произошла. Представляете, какая выучка была? И то, что она была настолько хороша, да, это опять-таки не моя заслуга – это те педагоги, кто меня учил – их заслуга, что я вернулся в репертуар полностью. Ведь очень мало кто может после такой серьезной травмы вернуться на сцену.
А репетиторы на что влияют очень? На понимание роли. Вы сами, наверное, видите, что некоторые артисты не делают то, что делали большие кумиры двадцать лет назад, тридцать лет назад, сорок лет назад – просто не делают движения. Это зависит от репетитора. Насколько репетитор будет строг.
Я в этом плане такой же строгий человек, как и те, кто работал со мной. У нас нельзя было что-то отменить. Как сказала Галина Сергеевна Уланова один раз: «Колечка, вы знаете, я – взрослая женщина – приезжаю из-за вас, а вы валяете дурака». Ну, после этого уже ты понимаешь: либо ты сейчас сделаешь, либо она больше не придет.
А сейчас чуть не можешь: «Деточка, ну замени движения, ну не делай его. Подумаешь!». А потом уже говорят – «звезда»!