Карикатура из советской печати 1961 года. Высмеивает как моду среди молодёжи носить бороду, так и её увлечённость повестью Хэмингуэя
8 сентября 1952 года вышло в свет первое издание повести Эрнеста Хемингуэя (1899—1961) «Старик и море» («The Old Man and the Sea»). Рассказывает историю старика Сантьяго, кубинского рыбака, о его борьбе в открытом море с гигантской рыбой — марлином, длиной в 18 футов (5,5 метров), который стал самой большой добычей в его жизни. Марлин был пойман, но потом старика постигла неудача: его добычу до костей обглодали акулы. В произведении видели то философскую притчу о борьбе человека с враждебным хаотическим «морем», которое в итоге всё-таки побеждает, то евангельские аллюзии.
Повесть завоевала огромную популярность в мире и принесла её автору Нобелевскую премию 1954 года. А затем, переизданная в СССР, получила такую же славу среди советской «шестидесятнической» молодёжи. Фотопортреты «старика Хема» — с бородой, часто с трубкой в зубах и в свободном вязаном свитере — стали характерной принадлежностью домов «шестидесятников». Как столь же знаковым украшением домов противоположной советской «партии» — «сталинистов» — был портрет генералиссимуса. Соответственно, бороды, трубки и вязаные свитера становились частью типичного облика шестидесятников (см заглавный рисунок).
Что покорило молодых людей тех лет в творчестве «Хема»? Для них это была новая форма романтики, где она подавалась ненавязчиво, без авторского пафоса, а сдержанно, скупыми мазками, через само действие и отчасти через слова персонажей. Позднее мне приходилось встречать у шестидесятников культовые фразы из повести, вроде такой (обращённой стариком к акулам, сожравшим его добычу): «Ешьте, galanos, давитесь! И пусть вам приснится, что вы убили человека». Следующему поколению, следовавшему за шестидесятниками, даже и такая «скупая» форма романтики была уже не близка и чужда. Ему были понятнее ирония и сарказм, в духе Пелевина. Если посмотреть на «скупой романтизм» Хема с исторической точки зрения, то для советского общества он оказался лишь промежуточной формой для отказа от всякой романтики, всякого идеализма и пафоса, и в особенности — революционного. И плавного перехода к постмодернизму 90-х, который начисто отвергает всё идеальное, признавая за изобразительные средства лишь иронию, гротеск и сарказм.
Хемингуэй в Италии. 1954 год. Здесь, без бороды, свитера или хотя бы ружья он сам на себя не похож :)
Вот такой портрет старика Хема (только в чёрно-белом варианте) был для домов шестидесятников вполне органичен
И такой (с Фиделем Кастро в 1960-м), вероятно, тоже. Ведь шестидесятники ещё не отвергали в большинстве ни Че Гевару, ни романтику кубинской революции
Вот, кстати, интервью Хемингуэя о революции на Кубе парижскому журналу «Ар»:
«Восстание против Батисты — это первая революция на Кубе, которую следует действительно считать революцией. Движение Кастро вызывает большие надежды. Я верю в дело кубинского народа. На Кубе уже бывали перемены правительства. Но это была лишь смена караула. Первой заботой вновь пришедших было обкрадывать народ.
Некоторые среди приближённых Батисты были стоящими и честными людьми. Но большинство среди них были ворами, садистами и палачами. Они пытали детей, иногда с такой жестокостью, что им не оставалось ничего другого, как прикончить свои жертвы.
Суды и казни, предпринятые Кастро, необходимы. Если правительство не расстреляет этих людей, они всё равно будут истреблены мстителями. Результатом окажется эпидемия вендетт в городах и деревнях. Что произошло бы с этими людьми, если бы их помиловали? Народ узнает вершителей зла и рано или поздно заставит их расплатиться.
Движение Кастро обязано своим успехом тому, что оно обещало покарать виновных в злодеяниях.
Я высказываюсь за революцию Кастро, ибо она пользуется поддержкой народа. Я верю в его дело…»