Заснуть снова не получилось, несмотря на усталость, тяжко ощущавшуюся в каждой клеточке тела. Тоже загадка – вроде, особо и не напрягался, не носился туда-сюда, не впахивал, как соседи по спальне на «заводе»... Всех-то затрат энергии – пятиминутное купание да прогулка с девушками после кино. Однако, поди ж ты: устал, вымотался, да ещё как! Видимо, сыграло роль нешуточное эмоциональное напряжение, да и флэшбэки неизменно отбирали свою порцию энергии у моего пятнадцатилетнего организма…
Я поворочался с боку на бок, потом смирился – лежал, привычно закинув руки за голову, смотрел на луну и думал. Благо, информации к размышлению, как писал Штирлиц, у меня на сегодня хватало с избытком.
Итак, я (кто именно «я» - это вопрос особый, не о том сейчас речь) оказался в детской трудовой коммуне. Восстановившаяся если не в полном, то в приемлемом объёме память услужливо подкидывает мне образец, с которого, похоже, и скопировано это заведение. Коммуна имени Дзержинского, любимое детище Антона Семёновича Макаренко, ну разумеется! Та самая, где был налажен выпуск фотоаппаратов «ФЭД» (кстати, у меня в детстве быт такой, ранее принадлежавший отцу), та, что послужила прототипом колонии «Имени Первого Мая» из книги «Флаги на башнях. И, между прочим, та самая, что встала костью поперёк горла у товарищей с украинского педагогического Олимпа. Я никогда специально не занимался историей педагогики, но всё же знал что примерно в нынешнее время, то есть в двадцать восьмом – двадцать девятом году, Наркомат просвещения УССР объявил методы Макаренко «несоветскими», непроверенными и вообще сомнительными. Его «Педагогическую поэму» отказались издавать сначала на Украине, а потом и в Москве – причём здесь решающую роль сыграл как раз негативный отзыв, данный бонзами социалистической педагогики из украинского Наркомпроса, в котором книга была названа «дискуссионной». Большой грех, что и говорить – в своё время он чуть не стоил Макаренко карьеры, а то и чего похуже…
Но бог с ними, с книгами, тем более, что я их уже читал. Куда важнее то, что появление ещё одной коммуны по типу «Дзержинской» на подведомственной упомянутому почтенному ведомству территории представлялось крайне маловероятной. Разве что…
Коммуна носит имя товарища Ягоды, действующего заместителя председателя ОГПУ СССР Вячеслава Менжинского, а по сути, за крайней болезненностью последнего – фактического руководителя этой главной советской спецслужбы, объединившей в себе и внешнюю разведку, и контрразведку и тайную полицию. И это, конечно, неспроста – ОГПУ не просто шефствует над коммуной (как это было с коммуной имени Дзержинского) а создала её для каких-то своих целей – то дело выглядит совсем иначе. Республиканский Наркомпрос в этом случае не более, чем вывеска, крыша, не имеющая права голоса в делах коммуны. И заправляют тут совсем другие люди и другие силы.
Надо сказать, что то немногое, что я успел узнать за эти неполные двое суток, тоже наводили на некоторые мысли. И в первую очередь – принятые в коммуне порядки. Попади в настоящую коммуну имени Дзержинского – чёрта с два мне позволили бы уже вторые сутки кряду околачиваться по территории без дел, заниматься чем придёт в голову, знакомиться с девушками… Всё, что я знал до сих пор о порядках, царивших в созданном Макаренко коллективе, ясно подсказывало: новичок должен сразу, с первых же шагов, с первой минуты попасть в ежовые рукавицы дисциплины и коммунарских традиций, не имея свободной минутки на разного рода глупости. В том числе – и на не относящиеся к делу размышления, вроде тех, каким предаюсь я прямо сейчас. Нет, он должен бегать как подсоленный, а если и думать о чём – то как бы не накосячить, не нарушить правила, не взбрыкнуть, памятуя о прошлой вольной жизни малолетнего правонарушителя или беспризорника. И не оказаться в итоге в местном чистилище - в центре общего круга, под люстрой, где придётся объяснять всему коллективу (настроенному по отношению к новичку, как правило, с недоверием и иронией) чего это он, этот самый новичок, вздумал откалываться от коллектива? Видал я подобные «разборы полётов» - и не на экране, в вживую, в студенческой своей молодости, когда мне случалось иметь дело со сторонниками неформальной педагогики, тоже называвшими себя коммунарами. Конечно, тогда, в середине восьмидесятых всё было другим – но кое-что общее угадывалось достаточно уверенно.
Но нет, ничего подобного и близко пока не замечено. Неспроста? Ох, неспроста, и играют тут, похоже, совсем в другие игры…
И если я хочу разобраться в их правилах, то путь у меня один. Папочка в левой тумбе стола завкоммуной товарища Погожаева. Интуиция (она же чуйка, она же шестое чувство) прямо-таки вопила о том, что именно в этих картонных корочках прячутся ответы на все мои вопросы – как и ключик с тем затемнённым участкам памяти, куда я до сих пор тщетно стараюсь заглянуть.
А ещё ведь был флэшбэк, в котором фигурировала амбарная книга со штампом спецотдела ОГПУ. И никуда не денешься от таинственного «особого лабораторного корпуса – он ведь, к гадалке не хоти, так же имеет отношение к известной конторе…
Нет, друзья мои, во всём этом ещё разбираться и разбираться, долго, упорно распутывать накрученные неизвестно кем узлы. И кончик ниточки, за которую предстоит потянуть – та самая папка.
С этой мыслью я, наверное, и заснул – словно в чёрный бездонный омут провалился.
***
- Здесь у нас располагается сборочный цех – сказал Олейник. – Самый крупный на всём производстве, из нашего отряда все тут работают. По большей части на монтаже, но и есть и другие участки - покраски, сушки, упаковки готовой продукции, столярка. И везде нужны рабочие руки!
Проснувшись с утра, я решил, что рассуждения – дело, конечно, хорошее, но совсем уж отрываться от коллектива не стоит. А потому – вместе со всеми прошёл обязательную процедуру поверки, продемонстрировал дээсчека (сегодня это раз была смешливая пышка из седьмого отряда по имени Клава) и после завтрака вместе со всеми отправился на «завод». Ребята привычно разбежались по рабочим местам, а Олейник, на правах начальства, устроил мне небольшую экскурсию по производству.
Предприятие работало по большей части на нужды РККА, и не просто РККА, а воздушного флота. Здесь выпускали авиастартеры - механические приспособления, монтируемые на базе грузовика, с помощью которых на аэродромах запускали самолётные двигатели.
– Какие поменьше, одномоторные, учебные или там бипланы-разведчики, можно и вручную запустить. – растолковывал мой провожатый. – А большие, многомоторные - ТБ-1 или, скажем, немецкие «Юнкерсы» - только с помощью таких вот агрегатов. Так что, можно сказать: без нашей продукции ни бомбардировщики в небо не поднимутся, ни пассажирские лайнеры ГВФ. На чём тогда люди будут в Минводы летать?
Я улыбнулся шутке. Минводы, надо же такое сказать! Много ли советских людей смогли воспользоваться таким продвинутым видом транспорта? Хотя, кто-то, наверное, и воспользовался…
Впрочем, это, конечно, неважно. Видно было, что «авиационная» продукция составляет здесь предмет всеобщей гордости - и неудивительно что многие коммунары мечтают так или иначе связать дальнейшую свою жизнь с авиацией и небом. В нашем отряде я знал, по меньшей мере, четверых таких.
- Эти стартеры до сих пор у нас в стране не делали, мы первые. – продолжал Олейник. – Раньше их в Италии и Германии закупали, за золото. Представляешь, сколько денег капиталистам уходило? А теперь вот мы будем делать!
- Непростое, наверное, устройство? – спросил я, чтобы как-то поддержать разговор.
- Ещё какое сложное! – ответил Олейник. - Тут тебе и коробка отбора мощности от двигателя грузовика, и коробка реверсивной передачи и хобот, и промежуточные валики. И всё должно быть сделано так, чтобы потом, на автомобильном заводе, смонтировать на грузовике - и оно бы подошло. Знаешь, сколько брака поначалу было? Страшно вспомнить – чуть ли не каждый второй комплект назад возвращался на доработку!
Я, конечно, знал о существовании авиастартеров «АС-1» и «АС-2» на шасси ГАЗовских полуторок. Эти агрегаты появились, если мне память не изменяет, в начале тридцатых - и прослужили всю войну, одинаково исправно раскручивая движки «ишаков», «Яков» и «Аэрокобр». Беда только в том, что самого грузовичка «Газ-АА» пока не производится, мало того, даже Горьковский автозавод ещё не построен. Любопытно, на какие машины будут ставить эти агрегаты – на старичков АМО? Или пустят на такое полезное дело импортные американские грузовички «ФОРД», которые вроде, уже должны начать поступать в СССР?
Провожатый, тем временем, подвёл меня к участку упаковки и продемонстрировал готовый комплект авиастартера, уже уложенный в деревянный ящик – агрегат остро пах краской и машинным маслом.
На соседних участках собирали изделия попроще - аэродромные тележки для бомб и баллонов со сжатым воздухом, стремянки для обслуживания самолётов, переносные лебёдки.
- Ты что умеешь делать? – спросил Олейник. – Хотя бы гаечный ключ в руках когда-нибудь держал?
Вопрос был с подвохом. Умел-то я много – инженерное образование, пусть и полученное совсем в другое время, да и руками поработать в жизни пришлось немало. Но… как будет выглядеть, если я сейчас на голубом глазу заявлю, что готов поработать электриком, автомехаником, слесарем и даже шофёром. Насчёт последнего у меня, правда, имелись некоторые сомнения – всё же здешние «Антилопы-Гну» с их кривыми стартерами прилично отличались даже от «Жигуля-двойки», на котором я делал первые свои шаги, как автолюбитель – не то что от машин, на которых я ездил потом. Нну да ничего, автомобиль есть автомобиль, разберусь с конце концов – а вот как ответить на вопрос изумлённого собеседника: «когда это ты успел всему научиться?..»
А потому в ответ я лишь неопределённо пожал плечами и изобразил улыбку.
- Понятно… - сделал вывод Олейник. - Постоишь пока на обтирке, а там видно будет. Пойдём, получишь спецовку, переоденешься. Выделим тебе персональный шкафчик, будешь каждый раз там свои вещи оставлять…
Я кивнул и послушно поплёлся за ним в подсобку.
Работа, которую мне доверили на первый раз, оказалась не самой сложной. Обтирка – она и есть обтирка: пук тряпья, ведёрко с керосином и узлы и детали, с которых перед отправкой на участок покраски нужно удалить машинное масло. Через полчаса мне стало казаться, что весь мир вокруг меня пропитался запахом керосина, а новенькая синяя спецовка и полагающиеся к ней рабочие штаны покрылись масляными пятнами так густо, что стали напоминать леопардовую шкуру.
Однако же, тяжёлой эту работу назвать было нельзя. Знай себе, окунай ветошку в керосин, выжимай излишек жидкости и протирай очередную железяку. Главное не упустить ни одного углубления, ни одного паза или выемки – иначе в этом месте краска не ляжет на металл, делая его уязвимым для коррозии. Нудно, конечно, не без этого, да и от керосиновой вони меня вскоре начало подташнивать. Респиратора или хотя бы защитной повязки не полагалось, да я на это и не рассчитывал - понятия об охране труда, хотя бы и детского, находятся тут в зачаточном состоянии. Зато положенную норму я выполнил, чем изрядно удивил Олейника, явившегося ближе к обеду проведать новичка.
- А ты молоток, Давыдов! – прогудел он. – Крепко работаешь, не ожидал.... Надо бы тебя в вечернем рапорте отметить, заслужил.
После этих слов мне следовало вскинуть руку в пионерском салюте и отчеканить что-нибудь вроде «Рад стараться!» или не столь старорежимное «Служу трудовому народу!» Что я и проделал к вящему удовольствию собеседника, ограничившись, правда, нейтральным «Есть, тащ комотряда!» Кроме шуток: для новичка попасть по такому поводу в вечерний рапорт (его перед ужином полагается сдавать дежурному командиру) - нешуточное достижение. Есть чем гордиться, была бы охота…
Тохиного горна, чей звук доносился да самого дальнего уголка главного корпуса, в помещении «завода» слышно не было – сигнал к обеду, как и к окончанию рабочего дня, подавался обыкновенным звонком, закреплённым над входом в цех. Коммунары, кто поодиночке, кто группками, потянулись наружу. Пошёл и я, предварительно оставив в «своём» шкафчике спецовку – Олейник уже успел сообщить, что в столовую в рабочей замасленной одежде не пустят, уговаривай – не уговаривай. Заодно сполоснул руки в жестяном рукомойнике; полностью избавиться от въедливого керосинового амбре и машинного масла не удалось, сколько ни тёр я ладони куском вонючего мыла и жёсткой щёткой.
Видимо, я потратил на это слишком много времени – в цеху уже никого не было, и следовало поторопиться, чтобы не оказаться за столом последним. Я побежал к выходу из цеха мимо столярного участка, где строгали и шкурили рейки для решётчатых площадок, устанавливающихся над капотами грузовичков-автостартеров, а так же сколачивали упаковочные ящики. И – краем глаза заметил забытую на одном из верстаков стамеску.
Я остановился и принялся озираться. Никого. Тогда я подошёл к верстаку и, и, воровато оглядевшись, сунул отвёртку в карман.
«Одно к одному…» - думал я, торопясь по песчаной дорожке к главному корпусу. Не далее, как сегодня утром гадал, как бы забраться ночью в кабинет к завколонией. По тому, что я успел увидеть - особых трудностей это не должно составить, но какой-нибудь инструмент всё же потребуется. Опять же – заветная папочка лежит в ящике стола, Погожаев при мне запер её на ключ – а значит, ящик придётся взламывать. И такая вот стамеска, широкая и в тоже время не слишком толстая, идеально подходит для этой цели.
А значит, планы определились. Отстою остаток смены (надо бы не разочаровать Олейника и снова выполнить норму), продемонстрирую после ужина девушкам пару-тройку связок ушу, дождусь отбоя – и в постель, как и полагается добропорядочному воспитаннику коммуны. А ночью, когда все уснут…
Конечно, можно было отложить дерзкую вылазку, приглядеться, спланировать свои действия тщательнее – но у меня сердце не лежало к такому варианту. В самом деле: даже если папка в данный момент лежит у «счетовода Вотрубы» в ящике стола (что тоже далеко не факт) - нет никаких гарантий, что уже завтра с утра она не окажется где-нибудь ещё. Например, в несгораемом шкафу, который я заметил в углу кабинета, а с ним стамеской не справишься…
Итак, решено, иду сегодня – и будь, что будет. А если не повезёт, и я засыплюсь – не расстреляют же меня, в конце концов? Коммуна предназначена для малолетних правонарушителей, а спереть из кабинета пару-тройку бумажек – подобный проступок не тянет даже на пятнадцать суток. Так, шалость пятнадцатилетнего балбеса, решившего выяснить – что там накропал на него гражданин начальник?