Я вот тут подумал, наше поколение совсем не умеет исповедоваться, исповедь предполагает раскаяние. Как часто я вспоминал тот день, как часто мое воображение испытывало меня картинами прошлого. И постепенно, шаг за шагом, пришло понимание, что к такому финалу я подошёл вполне предсказуемо. Не девочка эта виновата, девочка, ставшая частью развращённого мира, который создавали такие как мы. Она была прислана именно для осознания глубины пропасти, в которой оказался. Но писать об этом чрезвычайно трудно, даже спустя пять лет совершенно иной жизни, я все еще боюсь выглядеть пафосным, банальным, я боюсь казаться слабым. И это я, добровольно примеривший вериги иной жизни, жизни, которая была когда-то мне слишком омерзительна, чтобы даже замечать её».
Антону пришлось прерваться, позвонивший редактор был далек от дипломатичности. Статью удалось закончить лишь к вечеру, потребовались рабочие звонки, некоторые уточнения, согласования. Сооружая нехитрый холостяцкий ужин, Говорков все думал о письме этого незнакомого бомжа. Неужели банальная измена может настолько выбить из колеи? Слов нет, этот Веригин, конечно, впечатлительный, если все написанное - правда.
«Видно я так и не долетел до звезды, упал в преисподнюю. Студенистое лицо, склонившееся надо мной, было странного лилового оттенка. Оно подмигнуло оплывшим глазом, и улыбка радости растянула беззубый рот: «братцы, покойник-то наш очнулся».
Не буду утомлять вас подробным описанием моей жизни с бомжами в весьма комфортабельном подвале. Память – удивительная штука. Конечно же, обстановка была шокирующая, как и личности моих спасителей, притащивших меня, замерзшего, в свой угол. Из одежды на мне была только рубаха и брюки, даже на ботинки кто-то позарился. Если бы не Машка, именно её первой я увидел, когда очнулся, Лёнька, Сашка и Гошка – так и ушёл бы, не очистившись от обид. Но почему-то я плохо помню первые свои дни в этом подвале. Много спал, а просыпаясь, пил что-то из грязной кружки, которую подносила к моим губам новая знакомая, впадал в какое-то странное забытьё. Я слышал все, что происходило рядом, слышал разгорячённые очередной дозой голоса, перебранки, стоны Машки, но всё это происходило в каком-то другом мире, отделённом непробиваемой ширмой моего страдания. Как же я страдал! Я смаковал мельчайшие подробности злополучного дня, подпитывая себя ненавистью и жалостью, совсем не задумываясь, откуда на мне появилась одежда, что ем и пью. Может поэтому, первое чувство брезгливости пришло гораздо позже, когда Гоша, ревновавший к излишнему вниманию к моей персоне их общей жены, весьма настойчиво выгнал из тёплого подвала к рабочему месту – мусорному контейнеру, расположенному неподалёку. В тот день я так и не смог преодолеть отвращение. Вернувшись, улёгся на свой топчан и, пожалуй, впервые заплакал. Находиться здесь, вдыхать эти амбре, есть пищу, найденную на помойке, было выше сил. Но вернуться к былой жизни, и уж тем более к своей благоверной я тоже не мог. Это бы означало капитуляцию, уравнивание с ненавистной женой. Все эти муки возвеличивали в собственных глазах. Спасение пришло в виде стакана с мутной жидкостью, протянутого грязной Машкиной рукой.
Потом было давно немытое тело, похожее на кадку с тестом. Я рвал эту плоть, вбивал в неё свое отчаяние, чувствуя, как с каждым толчком, отступает тоска.
Машку нашли убитой через полтора месяца. Не хочу утомлять подробностями моего первого года в новом качестве. Скажу лишь, что через некоторое время я вынужден был искать себе новых приятелей. Именно тогда мне посчастливилось попасть на паперть, место, особо чтимое в нашей среде. Попасть туда – всё равно, что вытащить выигрышный лотерейный билет. Доходы там баснословные, но большую часть забирают крышеватели. Безногий, который и устроил меня своим заместителем, был посредником между ними и нищими. Его боялись, жесткий мужик. Да что там жесткий – жестокий. В коконе своих обид не замечал многих вещей. А замечая, смаковал глубину своего страдания, крест, который несу по вине, из-за и так далее…
Пожалуй, впервые задумался о собственной вине в день убийства старушки. Безногий - похмельный, злой, приставал к бабе Клаве, собиравшей милостыню у самого входа. Не знаю, то ли старуха, действительно, утаила выручку, полученную накануне или это плод алкогольных фантазий смотрящего, но через минуту сжавшееся тело старой нищенки уже лежало на грязном асфальте с пробитой головой. Ужас отчаяния погнал меня прочь из опостылевшего города. Позже понял, что это была попытка бегства от мучительного раскаяния, изничтожившего, наконец, обиды и ненависть.
Несколько лет искал пристанище, место, где могу, наконец, вздохнуть свободно. Прошлым летом мне повезло, новые знакомые привели меня на ферму замечательного человека. Сначала работал с приятелями-бомжами. Но постепенно сблизился с хозяином, мне удалось разработать несколько мероприятий по продвижению его продукции, обеспечив себе фантастическую для нашего сословия, карьеру. Жизнь налаживалась. Фермер обустроил мне небольшой флигелёк, оборудовал всем необходимым. Теперь в мои профессиональные обязанности входила организация сбыта продукции, в меру своих скромных сил я отслеживал новые технологии в интересующей нас отрасли. Впервые стал испытывать удовлетворение от своей работы. Но совсем недавно неожиданно почувствовал, что внутри меня зреет смертельная болезнь. Я не могу ошибиться, жизнь на улице развила во мне почти звериную интуицию. Потянулись бессонные ночи. Нет, это не страх смерти в привычном его понимании. Знаю, что вынужден буду уйти не испытав лёгкости души, готовой к любви. Пока горел обидами и ненавистью, во мне полыхала жизнь, а теперь… Желание исповедоваться стало нетерпимым. Уходить с грузом грехов выше моих сил.
Антон, теперь вы понимаете, почему я обратился именно к вам. Жизнь очень коротка, чтобы жить вне любви».
Говорков выключил компьютер, долго сидел перед тёмным монитором, наблюдая за тем, как в мути бездны зажигаются звёзды отблесков соседних окон.