18+
Отрывок из книги:
Безумным вихрем метались мысли,
А он стоял и смотрел безмолвно.
Семь лет назад тьма над ним зависла,
Он жаждал встречи, определённо.
И вот трепещет теперь пред нею
Под взглядом яркой рябины спелой.
Неудержимой бедой своею,
Детской мечтой первой неумелой.
Коснуться стана желают руки,
А губы в жажде изнемогают,
Терпеть разлуку годами муки,
В душе надежда и боль пылают.
Она заглянет в глаза пытливо,
Касания жгучим железом ранят.
Стоять смиренно – невыносимо!
Она в душе у него читает.
Улыбка лёгкая губ коснётся.
"Живи, спаситель", – шепнёт украдкой.
Стеная, жаждет, но отвернётся
И растворится во тьме Загадкой.
Пролог
Он шустро бежал по лесу, беспощадно ломая молодые деревца и давя в щепы старые пни. Свирепый оскал полыхал ненавистью, возмущение переполняло глаза, алой пеленой застилая желтизну.
– Да как посмел он, ничтожный, немощный человечишка да кота учёного, всей нечистью лесной уважаемого, да грязной ножищей! – бурчал он, а шерсть на загривке топорщилась, костяными наростами вверх пухла, мехом богатым да шёлковым ширилась. Когти кинжалами острыми ветки в труху превращали, землю месили да резали. Глаза фонарями светились да из глазниц повылазили, пасть раздалась акульей усмешкой да зубами в несколько рядьев. Тело вытянулось, мощными бугристыми мускулами заиграло да затрепетало в предвкушении отмщения. Уж и слюна вязкой струйкой с уродливой пасти зависла, как тут перед мысленным взором явились глаза васильковые да молящие. А дорога уж близко, и свет фар злой туман разгоняет. «Ты не гневайся, свет-Баюнушка! Ты прости смертному неразумному. Не подумавши, он разобиделся, раскручинился, не опомнившись.»
Стыдно тут стало ему, пригорюнился. Не послушал он милую девицу, вслед помчал окаянным обидчикам. Рвать, кромсать на кровавые клочья жаждал зверь внутри, с цепи золочёной срывался. Обуздал того умный кот Баюн, да поздно уж, вот и зверь громыхает железный. Кинулся мимо повозки, одумавшись, под колёса, да там и растаял.
Глава 1
Машина резво скакала по кочкам, надрывно рявкая перегретым мотором и нещадно тряся в своих тесных недрах усталых путников. В этом году этнологов и фольклористов исторического факультета направили на практику в глухую забытую деревеньку где-то глубоко под Курском. Хорошо, что в конце мая и начале июня стояли тёплые сухие деньки, а то в Большое Лукошко ни за что бы не доехать по Российскому бездорожью. Валерий Витальевич, строгий, худой, как цапля, куратор группы, меланхолично покачивал головой, отбивая длинными ухоженными пальцами в такт по рулю любимого авто мотив льющейся из колонок песни. Трое парней и одна курносая девица душевно подпевали на заднем сиденье. Володя с Семёном забавно кривлялись, а Витя, по-хозяйски притянув Оксану к себе, что-то нежно шептал ей на ушко. "Любовь…" – пронеслось в голове у куратора, и он грустно улыбнулся. Жена с маленькой дочкой остались далеко позади, в старой ветхой пятиэтажке, а он в компании шумных подростков колесит по бескрайним просторам России. Ещё раз кинув взгляд на навигатор, Виталич хмуро сдвинул брови. Где-то тут должен быть поворот. Сбавив скорость на своём внедорожнике, он внимательно всмотрелся в густую растительность.
– Что там? – встрепенулась Оксана, оттягивая вниз сбившуюся маечку.
– Да вот ищу поворот, – растерянно оглянулся куратор и поправил соскользнувшие с переносицы очки.
Природа вокруг поражала своей обворожительной прелестью… Лето обещало быть жарким и щедрым. Уже сейчас пышные кроны деревьев лениво покачивались, будто танцуя под одним им слышимую мелодию ветра, а ведь было только начало июня. Солнце уже палило вовсю, благодатно прогревая матушку землю, вспенивая и размягчая плодородный чернозём для тоненьких всходов, даров богини Живы. Игривые солнечные забияки беззаботно скакали по окнам, нещадно слепили глаза и задорно прятались в юной сочной листве. А запах! Какой одуряющий аромат витал в волшебном лесу! Смесью трав колдовал дикий ветер-проказник, терпких, пахучих, со сладкой изюминкой мяты и капелькой можжевельника. Куда б ни метнулся очарованный взгляд, повсюду царило благолепие. Песнь насекомых и птиц серенады пленили усладами слух. Забыв обо всех тревогах и печалях, внимали путники сквозь полуопущенные стекла окон всему залихватскому бунту первозданного дивного великолепия.
– Осторожно! – взволнованно вскрикнул Витя, сжимая побелевшими пальцами спинку сиденья водителя. Витальич резко затормозил, и ошарашенные спутники воззрились на шустрое колючее семейство, перебегавшее через дорогу. При этом большой ёж стоял посреди невзрачной колеи и ждал, пока последний серый комочек юркнет в придорожную траву. Только тогда отец семейства повернулся к автомобилю и, смешно пошевелив носиком, спешно скрылся за всеми.
– Я не понял… – басовито отметил Семён. – Он что, нам "спасибо" сказал?
Вовка тут же заржал, как породистый конь.
– Конечно, тебе персонально! Спасибо, говорит, Сёмыч, что деток моих пропустил. Ай.., – белобрысый верзила только слегка ткнул лопатоподобной лапищей по затылку кривляющегося на переднем сиденье Вована, а тот, словно пинг-понговый шарик, едва не влетел лбом в ветровое стекло.
– Эй, полегче, медведь. Я обещал вернуть вас жившими и здоровыми, а ты мне тут студентов калечишь, – смеясь, пожурил того куратор.
– Так то студентов, Виталич, а Вовец у нас клоун, – парировал богатырь, гогоча во всю силу своих богатырских лёгких.
Витя хмыкнул, а Оксана тихонько хихикнула, и только лишь Вова злобно зыркнул в окошко, затаив лютую злобу.
– Поворот, Виталич! – вздёрнулась девушка, тыча пальцем в буйную растительность. И впрямь, среди пышной листвы низких деревьев едва просматривался чуть заметный просвет. Туда и свернули наши герои в предвкушении чудесных историй на пути в неизвестную сказку. А у Виктора сильно заныло колено, он невольно поёжился и тревожно взглянул на доверчиво льнущую к нему однокурсницу.
По нраву парню была девица: и стройный стан, и улыбка милая, да только сердце чего-то ждало, давило тягой неумолимою. Ему бы досыта ею напиться, впиваться сладко в губ вишни пурпурные, а он потянется, да боится, словно на привязи чувства бурные. Порой почудится цвет рябиновый в глазах прелестницы, враз сердце сожмется от боли жгучей. Сам не понимая, живёт так уже семь долгих лет. И вроде всё хорошо у него в жизни складывается, а нет-нет и начнёт жутко ломить колено – то разболится-разноется давняя травма забытая. Стёрло время из памяти подробности происшествия, или не время, почём ему знать, простому-то смертному. Лишь только перо чёрное ветхой памяткой на брелоке болтается, да не поистрепалось ещё, не скукожилось. Всё такое же гладкое да блестящее, будто вот только сейчас чёрной птицей подарено. Вздохнул горестно парень да притянул крепче к себе рядом сидящую девушку, чтоб зарыться в смоляной водопад шелковистых волос да вновь ощутить томящуюся боль в глубине юного сердца.
Глава 2
Вынырнув наконец-то из прекрасного чудного леса, куратор присвистнул. Ровной жёлтой полосой стелилась грунтовка до самой крохотной деревеньки.
Перед восхищенными взглядами неискушенных городских обывателей предстала первозданная сельская идиллия. Небольшие белые домишки, ухоженные чистые дворики, ровный частокол изгородей, навесные пестрые калитки. В огородах на задворках ровные грядки полнятся пузатым урожаем. На густом выгоне, мерно двигая челюстями, пасутся рыжие бурёнки. Тут же резвятся и козлята, теребя вымя рогатой мамки требовательными мордочками. Повсюду радужным великолепием пестрит птичий двор, и девка в голубом сарафане до пят, закрутив в куль русую косу, щедро сыплет зерном. Непередаваемый деревенский колорит ошарашил, заставил потерять дар речи непрошенных гостей. Забывшись на миг, они с замиранием сердца внимали открывшейся картине.
Шумно выдохнув, куратор очнулся первым, едва не врезавшись в резную калитку, за ним зашушукались и остальные. Кое-как развернув своего неуместного здесь железного коня, он резко затормозил и, отдуваясь, поспешил покинуть душный салон. Свежий воздух дурманил, и на губах играла идиотская улыбка. Девка споро скрылась из виду, а на крыльце появился дородный детина.
– Не подави животину, окаянный! – рявкнул мужик, направляясь к машине. Подростки гурьбой высыпали из салона вслед за куратором и во все глаза дивились простому уюту. Смелые козлята были уже тут как тут и, смешно стукаясь, безрогими лбами упрямо тыкались мальчишкам в коленки. Виктора же почему-то избегали, косясь и настороженно фыркая, но с его травмированным коленом это было только за благо. Оксана, склонившись над юркой белоснежной козочкой, нежно почесала той мягкую спинку.
– Какая прелесть! – пискнула девушка. И, поймав взгляд ухажера, сконфуженно вспыхнула. Щёки зарделись, а шея покрылась красными пятнами. Виктор слабо улыбнулся, доставая смартфон. Он хотел запечатлеть на память любимую в столь чудном окружении. Длинные волосы блестящим смоляным каскадом струились по хрупким плечам на стройную спину, словно чёрный атласный плащ. Жгучей стрелой что-то смутное кольнуло в душе и мгновенно пропало, лишь мягкое перышко на брелоке смартфона, поймав солнечный луч, по глазам полоснуло вороненым огнём. От него, как всегда, струилось тепло. Жестокое время истерло из памяти всё связанное с дивной вещицей, лишь только гнетущее чувство потери навсегда поселилось в душе, выхватывая протуберанцы забытых событий и застилая налётом печали бренное существование.
– С добром ли, добры молодцы, вас зверь принёс железный?
– С добром, отец, с добром! – легко подстроился Виталич под деревенский говор. – Мы, бать, этнологи, сказки изучаем, легенды.
– Сказки, говоришь? – прищурил один глаз мужик, лихо подкрутив усы. – Это вы по адресу. Еремеем меня кличут, а дочку мою – Аленушкой. Ну заходь в дом, коль по своей воле, чаво на пороге пыль топтать. – и вереница уставших студентов протянулась с июньской знойной жары в прохладные сени.
Просторная светлая комната, чисто белёные стены, под окном широкий дубовый стол с длинными лавками, занавешенные проходы в другие покои. У стола хлопочет румяная девка да песенку тихо мурлычет. Поклонилась она в пояс вошедшим да быстро юркнула за хрустящую занавесь.
– Входите, гости дорогие, кваску холодненького с дороги отведайте. Алёнушка ох какой делает, забористый – будешь пить, не напьёшься, не насытишься, – и вновь смешно крутанул пушистый ус.
– А ну, девка, неси гостям квасок хваленый да пироги пахучие, поподчуй деточек.
Присели оробевшие студенты на длинную лавку да кружки глиняные к себе подвинули. Тут раздалось протяжное «мяу», а из-за печки кот чёрный выскользнул, лениво потягиваясь и на гостей жёлтым глазом зыркая, будто оценивая, понимаючи, да сразу к Оксане метнулся.
– Ой, какой котик! – радостно взвизгнула девушка и наклонилась, чтобы погладить котейку, а тот так и вьётся вокруг девушки, так и ластится, да на Виктора напряженно поглядывает. Насторожился мужик, пригляделся к юноше да ахнул.
– Печать Смерти на тебе давнишняя. Нельзя тебе на ночь тут оставаться, – взглянул на него удивлённо парень да лишь плечами пожал. О чём говорит тот, так и не понял. А Виталич поспешили успокоить хозяина.
– Нам бы сказочек, Еремей, да легенд каких, и поедем мы вскорости восвояси.
– Ну, раз сказочек, так слушай.
И поведал сказитель гостям притчи волшебные да мифы загадочные про невест богов, с неба сошедших, да про смертных мужчин, покорившихся им. А сам всё на парня косился зеленоглазого, да к радости своей не находил в нём ни тревоги, ни понимания.
Глава 3
Долго ли, коротко ли чудаки гостевали, а солнце уж к западу клонится.
Много историй поведал сказитель, но лишь одна до самых глубин юной души затронула сердца студентов.
– Жила-была девица-краса, длинная коса, красоты такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И звали её Мара-Маревна. В то время сватался к ней красавец Кощей Чернозмеевич, сын самого Вия и Матери-сырой земли, да ещё и внук самого Чёрного Змея и владыка всего Навьего царства! Богатый да знатный. Благоволила ему девица и уже собиралась замуж, как встретила на беду свою красавца удалого Дажьбога. Но сыну русалки Рось и Перуна не нужна была дочь Сварога и Лады. Тогда отвергнутая девушка не смогла устоять и смириться с отказом, супротив воли его, силой приворожила витязя славного, всеми любимого, чтобы потешить своё уязвлённое самолюбие. И в сердце отважного Тарха (Дажьбога) с тех пор поселилась кручина-тоска. Узнав о сватовстве Кощея к своей возлюбленной, Дажьбог так распалился, что начал преследовать горе-девицу, в ноженьки падать, о любви нежно шептать. Однако расчетливая Мара не собиралась уступать простецкому ухажёру и потерять знатного кавалера. Когда Тарх стал слишком уж её донимать, предложила ему чарку заговорённого мёда. Только Дажьбог его выпил, как у него на голове выросли ветвистые рога и он обратился в Златорогого Оленя. Перун же, видя сие безобразие, пригрозил испепелить её молнией, если она не обратит ворожбу вспять. Но даже после этого пыл Тарха (Дажьбога) не угас. Своими настойчивыми ухаживаниями, наивными лестными речами и милыми сердцу подарками он всё-таки сломил волю юной красавицы, и сердечко Мары ответило сыну Перуна согласием. Наконец-то они поженились. Однако счастье молодых было недолгим. Оскорблённый соперник не сдался и похитил жену у Дажьбога. Чувства по-новому вспыхнули в непостоянном сердечке прекрасной девицы, и она уже не хотела возвращаться обратно. Кинулся Тарх в погоню за хитрым Кощеем в надежде вернуть молодую жену, да те с невестушкой всякий раз ускользали, заманивая юного мужа в коварные ловушки да чиня препятствия. Сбрасывали постылого в пропасть, обращали в холодный камень, возводили непроходимый частокол леса на его трудном пути и, наконец, приковали тяжкими цепями несчастного, рученьки и ноженьки прибили калёными гвоздями на самой Кавказской Алатырь горе. И сказала тогда жестокая Мара страдальцу: «Здесь, мой дорогой супруг, и обретёшь ты Мару-Смертушку желанную. Здесь ты, Солнечный Тарх Дажьбог, навсегда теперь упокоишься». Гамаюн, птица вещая, закручинилась, беду почуяв неминучую. Птица радости Алконост не летала больше счастливая, не плела песен славных куплетов, а лишь плакала да горевала, как и Сирин с ней, птица печальная, – сказитель умолк и жадно приложился к кружке.
– Ой, как грустно, – прервала молчание Оксана и взяла за руку Виктора, ища согласия, а может, и успокоения. Тот легонечко сжал узкую ладошку и тепло улыбнулся, а в зелени глаз полыхал непонятный огонь.
– Да нафиг она нужна, такая жена? То одного ей подавай, то другого. Одним словом, б…ь! – фыркнул бесстрашно проникшийся Вовка.
– А не боишься, соколик, богиню гневить?– прищурился Еремей, а кот ершисто выгнул спину и зашипел в сторону парня.
– Но-но, блохастый, – поёжился виновник, боязливо отодвигаясь от жгучих янтарных глазищ.
– Не по нраву Баюну товарищ ваш. Уходить вам отсюда надобно, – хмуря брови, заметил хозяин, недовольно почёсывая курчавую бородёнку.
Оксанка гневно зацыкала на паяца, но тот лишь рукою махнул.
– Да ну, Дед, в самом-то деле! Я коту твоему не понравился? И что мне теперь в депрессию впасть? – не удержался Вован и, изловчившись, пнул ногой шипящее животное. Вот зря он это сделал, зря!
По светелке пугающим громом рёв прокатился раскатистый. Шерсть на чёрном загривке негаданно вздыбилась, по сторонам раздалась, ощетинилась, будто бы вырастив костяные шипы. Глаза фонарями жёлтыми на плоский лоб повыкатывались, алая пасть ямой бездонной ощерилась, острыми иглами частых зубищ обросла ряда в три… Тело кота резко выросло, на задние страшные лапы поднялось, а передние жутко так скрючило, что и не кот это вовсе стал. Когти кинжальными пиками оказались, изогнулись, сверкнули, да потянулись к студентам застывшим.
Еремей округлил глаза и от ужаса несусветного руками обеими схватился за волосы. Из-за цветастой занавеси стремглав выскочила Алёна и, бухнувшись на колени перед взъерошенным чудищем, звонко запричитала:
– Ты не гневайся, свет-Баюнушка! Ты прости смертному неразумному. Не подумавши, он разобиделся, раскручинился, не опомнившись. Дай же батюшке хоть минуточку ты гостей снарядить в путь-дороженьку. Пусть идут они с Богом, дорожка им скатертью.
Сдулся чудо-юдо ершистое, сверкнул злобно жёлтым глазом да скрылся, махнув пушистым хвостом, за печкой. Поднялась девица, батюшке поклонилась да, повернувшись к гостям, тихо молвила.
– Не надобно вам приезжать сюда было. По-своему мы уклад ведём, не по-вашему. Пока засветло, он вас выпустит, а стемнеет как, так пропадёте. Да не ходите в лес в сей, не ровен час, как бы вам беду, хлопцы, не накликать на буйные головушки. Ступайте с миром в железяку свою, да пошибче. Поезжайте домой добры-молодцы. В светлый путь, – поклонилась Алёнушка.
Затаившие дыхание от ужаса студенты во главе с бледным, трясущимся руководителем нервно переглянулись и, злобно подтолкнув в спину испуганного Вовку, двинули к выходу. После такого спектакля они и сами были рады унести ноги из безумной, коварной обители. Молча, как по команде, они покинули двор и спешно, толкаясь, погрузились в машину. Только тут, на своей территории, Виктор позволил себе выдохнуть.
– Ребят, – пискнула Оксана, – вы это видели? Ну скажите, у меня что, глюки?
– Видели? А что мы, собственно, видели? – затараторил Семён срывающимся басом.
– Кх… Я не понял, это оборотень, что ли? – хрипло проронил Вован, бравируя голосом.
– Заткнись, урод! – Семён поднёс к его носу пудовый кулачище. – Это всё ты!
– Да вы что, ребят, я-то тут при чём, если у них коты бешенные водятся?
– Зато теперь ты там точно не водишься, – парировал дотоле молчавший Виктор и нахмурился, прислушиваясь к странным ощущениям. Валерий Витальевич, как ни странно, молчал. В глазах за толстыми линзами клубился животный ужас. Он слышал множество странных историй про «Большое Лукошко», про сказочного зверя, исполняющего желания или разрывающего на части лихих людей. Как он смеялся, слушая эти байки, а вона как вышло. Теперь куратор и не сомневался, что если бы не слёзная защита хрупкой Алёнушки, остывать бы уже их хладным трупам в дебрях густого дремучего леса. Недаром так перепугался старый Еремей, а вот хрупкая девка не испугалась и бесстрашно прикрыла незнакомцев своим слабым телом. И получилось же! Отступило чудовище жуткое, послушалось маленькую заступницу, отпустило нахалов безнравственных. «Низкий поклон тебе, девица!» – неожиданно для самого себя прошептал еле слышно Виталич, и внедорожник, надрывно гудя, покинул оскорблённое место.
Глава 4
Мысли безумным вихрем кружатся, тело невиданной маятой объято, никак не спалось этой ночью Марене. Вся хворобушка наружу повылазила да жилы струной тянет, всё влечёт куда-то. Встала, прошлась по светёлке девка, сладко протянулась да на чёрный плащ взгляд острый кинула, а он так и трепещет листом осины на ветру, и едва заметная прореха, словно вена, набухла да пульсирует, будто чует что.
Вскинула точёную бровь девка да к одёжке подступила. Мягко погладила ткань атласную, шелковистую, как живая вода податливую, а та так и льнёт к руке, так и ластится. Улыбнулась Маренушка да и уступила.
Мать-то где-то опять с богами хороводы всё водит да работушку всю на дочь-красавицу перекинула. Не впервой уж Марена наряд шелковистый примеривает да в «Книге Мёртвых» пером чёрным имена приговорённых записывает.
Окутала стан стройный материя нежная, ласково плеч пушистым крылом коснулась, поцелуями жаркими пробежалась по коже юной да мраморной, разметав на мириады песчинок кружащих. Разбух, раздался и разум трепетный, глаза, огнём полыхнув, растаяли, и пронеслась она мыслью пламенной туда, где обречённые смертные проводницу уж ждать не чаяли.
***
– А что же дальше случилось с Тархом? Неужели он до сих пор прикован цепями на горе Алатырь? – беспокойно ёрзая, выдала Оксанка. На глазах девушки влажными кляксами набухали непрошенные слёзы.
– Слышал я эту легенду, – кинул взволнованный взгляд в зеркало заднего вида Виталич. – Освободит его сестрица Мары. С условием, что он забудет жену свою неверную и женится на ней, ненаглядной. Явилась к нему она белой лебедушкой, напоила Жива Дажьбога медовым напитком, весенней свежестью да своею любовью девичьей. И влились в него силы невиданные. Полетела тогда Жива в небесную кузню за клещами и отодрала один за одним крепкие гвозди из рук и ног обещанного суженого. Унесла лебедушка Тарха из тёмного царства в светлый Ирий-сад. Омывала раны водою живою и лечила душевные раны Дажьбогу Перуновичу.
– Ой, как здорово! – захлопала девчонка в ладошки, а сама все на Витю поглядывает: «Ну что же, соколик мой суженый-ряженый! Где бы мне отыскать той чудотворной водицы? Напоить тебя, добра молодца, омыть раны душевные скрытые. Чтоб забыл ты, отбросил все тяжкое, все плохое и чёрное прочь погнал, на голубку взглянул свою светлую. Так и стала б я гладить твой крепкий стан, целовать в уста сладкие, сахарные, лишь бы ты открыл сердце ретивое для меня для одной, да на веки бы», – вздохнула Оксана, коснулась невзначай кончиками пальцев золотых кудрей кавалера да поступила взор, зарумянившись.
«Хороша девка! Ох, хороша!» – подумал парень. И ведь любит его, не скрывает, отчего же сердечко помалкивает, почему душу в сторону манит? Ведь по нраву она, волос вороновый, блеск янтарных глаз в омутах топит, спелые вишни губ соком исходят, томятся без поцелуев горячих. Тонкий стан стройный в руках помять хочется, да будто держит кто, не пускает. Опечалился юноша, взор опустил, а сам перышко нежное теребит в пальцах. Взгляд упал за окно, там чернеет лес, фары млечный туман освещают. Ровно стелется он по дороге неезженой. То ли тут проезжали они туда, то ли нет, ориентиров уже и не видно. Отвлёкся на байки куратор опрометчиво, и тут внезапно метнулась из леса лохматая тень прямиком под колёса.
– Берегись! – взметнулся отчаянный вопль и смешался со скрежетом страшным. Тормозов резкий визг, запоздалый поворот руля, безумный крик Виталича, громкие вопли друзей – всё смешалось в дикой какофонии беды, словно птица Гамаюн песнь свою завела горестную. Перед расширенными глазами Виктора враз расступилась молочная пелена, угрожающе надвинулось ершистое дерево, звон битого стекла и темнота упругая, тёплая да манящая. Стегающее изнутри беспокойство улеглось, на смену хаосу чувств пришёл покой и тишина. В кои-то веки душа парня никуда не рвалась, а трепетно билась на месте, будто нестерпимо ожидала чего-то. В тугом густом мраке не было места свету. Виктор словно парил в невесомости. Удивлённо осмотрев себя, он не нашёл ничего необычного. Всё те же джинсы, тот же батник, и даже вороново перо всё так же сжимают застывшие пальцы.
– Ну и дела! – усмехнулся парень, озираясь по сторонам. Вот два огонька показались вдали и быстро приблизились. То не огни, оказалось, а два глаза, горящих под чёрным капюшоном высокой и стройной фигуры. Онемел юноша в страхе невиданном, то на фигуру бросает затравленный взгляд, то на косу, что в руке белоснежной серпом сияет. Отступил наш герой, сжался в колкий комок, просто так не намерен сдаваться. А фигура все ближе, и плащ все чернее, трепещет, шевелится одеяние дивное, будто волнами живыми струится. Подплыла Маренушка ближе к уготовленному и застыла в неясном смятении. Что-то знакомое почудилось в зелени глаз ясных, в тонком изгибе пылающих уст. Бледная кисть капюшон прочь смахнула и узрел обречённый лик Смерти своей. Он взглянул в узнавании в очи рябиновые, в голове помутилось, и пальцы невольно разжались. Подхваченное вихрем вороново перо плавно прореху в плаще залатало. Вгляделась девица в жертву свою бездыханную, в очи травы-муравы нарождённой, и затянуло обоих с Калинова моста да прямо в холодный сумрак осеннего вечера...
√продолжение можно прочитать по ссылке√
Автор: Улана Зорина