Начало романа "ГРУ против ЦРУ".
Глава 2. "Вещий сон" читайте здесь.
Главный герой нашего повествования – теплоход класса «река-море» с табличкой «Композитор Бородин» спокойно дремал на швартовых в невской воде ровно посреди исторической части Санкт-Петербурга, не подозревая о тех событиях, которые уже второй день разворачивались вокруг него.
До причала от станции метро «Василеостровская», можно сказать, два шага шагнуть. Поэтому свой недолгий путь я проделал пешком в предвкушении того момента, когда за камнем и пылью городских улиц откроется панорама величественной водной шири. Здесь среди морских заводов и причалов в самом своем необъятном месте Нева готовится к встрече с Финским заливом. И просторная речная гладь в обрамлении ожерелья дворцов, мостов и соборов представляется уже частью Балтики.
Корабельные мачты по рукотворному изяществу смотрятся вполне сопоставимо со шпилями Адмиралтейства и Петропавловской крепости. Под одной из этих мачт мне предстояло непростое и продолжительное путешествие.
Тому, кто интересуется, какие суда уходят в море, должен непременно сообщить характеристики «Бородина». Это – универсальный сухогрузный одновинтовой теплоход с носовым подруливающим устройством, предназначенный для перевозки трех тысяч тонн генеральных, навалочных, лесных или контейнерных грузов, с неограниченным районом плавания.
Со своей девяностометровой длиной и пятиметровой осадкой кораблик на морских и океанских путях порой кажется малой щепочкой, подхваченной грозной стихией. Однако в лабиринтах жилой надстройки судна вполне помещаются двенадцать человек, дюжина опытных моряков, которые наперекор той стихии спокойно везут в двух трюмах доверенный им груз от одного порта к другому, нередко – от континента до континента.
Корпус судна, наконец, открылся моему взору. У него удачно по цвету контрастировали между собой белая надстройка и черный корпус с белой полосой на баке. Примерно так имеющий вкус человек подбирает себе аксессуары одежды, чтобы все соответствовало общему стилю. На кожухе трубы, расположившейся сразу за ходовой рубкой, поблескивали под скупым октябрьским солнцем триколор российского флага и сине-белые стрелы эмблемы судоходной компании.
Всё аккуратно подкрашено, никакой ржавчины, будто вчера со стапелей. На самом деле «Бородин» пять лет гулял по морским просторам. Хорошо команда следит за своим «кормильцем», отметил я, подходя к кромке причала.
Новгородский круглолицый парень, матрос Лесовиков, приветливо поздоровался со мной у трапа и повел к капитану. На палубе свою бессменную вахту по сохранению заведования нес боцман Хозин, здоровенный бородач с бритым черепом. В темной подворотне встретишь такого – сердце оборвется. Но он помахал мне рукой и скупо улыбнулся, как старому знакомому.
Подъем по внутреннему трапу, широкий коридор и – открытая дверь капитанской каюты. Юрий Александрович и его грузовой помощник разбирались с документами за рабочим столом, стоящим между двумя иллюминаторами. Мы поздоровались, потом штурман отправился по своим делам, а Постников включил кофеварку и поставил на низкий столик у дивана чашки из сервиза и пару рюмок. Он стоял передо мной в черных флотских брюках и синем форменном свитере, невысокий, коренастый, с коротким ежиком светлых волос.
– Коньячку или вискарика? Впрочем, о чем говорю, ведь помню, что в это время суток сэр предпочитает уиски, – весело произнес капитан и добавил:
– Завтра уже нельзя: в 9 утра пойдем грузиться в Первый район порта. А сейчас – самый раз немного причаститься за встречу и за успех нашего непростого предприятия!
Из бара на столик переместилась бутылка «Балантайнс» и широкие стаканы для ее содержимого, лед, черный шоколад кубиками, порезанные апельсины, а из холодильника вынырнули две бутылки минералки.
Мы удобно расположились на диване и скрестили стаканы с золотистой жидкостью, которая через мгновение с мягким дымным вкусом разбежалась по каждой клеточке организма.
Проблеме правильного пития моряками настоящего скотча, айриша или бурбона вообще-то следует посвятить целую оду, а если присовокупить к ней суть речей участвующих в процессе, то тема будет неисчерпаемой. Но об этом в другой раз.
Поговорив для начала о том и сем, мы постепенно свернули к теме предстоящего рейса. Я поинтересовался, готова ли судовая коллекция карт. Постников утвердительно кивнул и добавил, что третий штурман сегодня с утра ездил в навигационную камеру, где получил недостающие морские карты и лоции Красного и Аравийского морей, Ормузского пролива и Персидского залива.
После этого разговор пошел по моей теме, потому что прежде, чем на судне займутся проработкой маршрута перехода, капитан должен узнать все о районах, где существует угроза пиратских нападений, и возможных путях их обхода. В ходе импровизированной лекции очень удобно было пользоваться конспективными записями, сделанными вчера в Военно-Морской академии.
В заключение мы с Юрием Александровичем договорились, как будем проводить тренировочные занятия с экипажем по технике противодействия пиратским атакам.
Дел у капитана перед отходом судна обычно невпроворот, да и мне за два дня до ухода из Петербурга хотелось решить массу вопросов, поэтому мы на время распрощались с Постниковым, порешив встретиться в Морском порту на погрузке.
Для прояснения обстановки в предстоящем рейсе я решил позвонить в Москву знакомым офицерам, которые служили в Главном Штабе ВМФ и являлись весьма компетентными людьми.
Собеседники сразу же выразили удивление по поводу того, как я попал в этот рейс. В свою очередь я поинтересовался, чем вызвано их удивление. Ответ столичных штабных меня озадачил: пароход повезет оборудование для подводных лодок «Кило», в комплектах которого будут находиться образцы новой техники, которые Россия прежде не продавала за границу. Полученную информацию пришлось тут же похоронить в недрах памяти. Так спокойнее, когда ничего не знаешь.
На 19-й причал порта, где грузился «Композитор Бородин», я пришел вечером следующего дня. Работа была в разгаре. Электрокар вывозил из пакгауза большие деревянные ящики зеленого цвета и укладывал их в штабель. На крышках белели трафаретные буквы «Техсервис» и висели свинцовые пломбы.
Портальный кран неторопливо захватывал ящики и опускал один за другим в глубину трюма. Было темно, дождливо и по-осеннему холодно. Погрузочная площадка и чрево трюма освещались желтым светом прожекторов. Увиденная картина мне показалась довольно мрачной и похожей на какой-то военный кинофильм: для завершения антуража не хватало угрюмых солдат-охранников в мокрых плащ-палатках, с автоматами наперевес и свирепо лающих овчарок. Что ж, в море скоро пойдет секретный груз.
Мое мрачное видение улетучилось, как только я попал в теплый, ярко освещенный коридор судна, где царил обычный предотходный ажиотаж: все были заняты, бегали по трапам вверх-вниз, кто-то кого-то разыскивал, словом, буйным цветом цвело царство суеты.
Не буду подробно останавливаться на процессе подготовки грузового судна к отходу, потому что некогда я делал дневниковые записи, своеобразные «зарисовки с места событий». Попробую воспользоваться своими воспоминаниями.
Запись из личного дневника
От причала мы отошли все же во вторник. Стрелки на циферблате показывали первые полчаса второго дня недели. Получилось как надо. Потому что вряд ли найдется капитан, который легко согласится выйти в море в понедельник, к тому же тринадцатого числа.
Моряки твердо знают, что так поступать нельзя. Даже если начальство на берегу сильно настаивает. Неписанные правила моряцкой службы в таких случаях берут верх над прагматичными бизнес-планами энергичных менеджеров судоходных компаний.
Нет, на судне никто, конечно, не станет оспаривать полученное распоряжение уйти в рейс сразу после завершения погрузки. В понедельник, так в понедельник. Наш вахтенный помощник своевременно вызвал комиссию на отход, указал лоцману время прибытия на борт, а береговой швартовой команде – на причал.
Однако сочетание временных зазоров между всеми портовыми делами неведомым путем привело к тому, что ровный рокот запущенной судовой машины раздался лишь после сигналов точного времени, известивших о том, что первый день недели, наконец, завершился.
Понедельник выдался по определению тяжелым. День перед выходом из порта всегда бывает суматошным. С раннего утра по коридорам палуб вереницей движется люд из большого и малого берегового начальства. А капитан, стармех, старпом и прочий комсостав из экипажа, позабыв о положенном организму отдыхе после ночной вахты, сопровождает в свои заведования и обратно к трапу представителей грузоотправителя, руководителей погрузки, важных персон из управления порта, пожарников, снабженцев, врачей и прочих сухопутных личностей, пекущихся о благе флота.
Прибывшие пристально осматривают состояние грузовых трюмов, наличие штатного имущества, изучают расписания, подготовленные к любым превратностям в море, проверяют, не завелась ли вредоносная живность в хозяйстве повара, решают со своими «поднадзорными» массу прочих вопросов, после чего по-свойски оседают в их каютах.
Там береговые раскладывают папки с документами на пустом столе, не без интереса отмечая, что на ровной поверхности появляются чашечка ароматного кофе с печеньицем, рюмка коньяку с приветливо раскрытой пачкой заморских сигарет или, на худой конец, чай из пакетиков с дежурным бутербродом. Это – закон флотского гостеприимства, который тоже происходит из старых правил моряцкой службы. Бывает, что во вместительных портфелях и сумках посетителей исчезает бутылка с красивой наклейкой, блок сигарет или коробка конфет.
В трудные несытые годы бабушка-врач не отказывалась и от пакета макарон из камбузных запасов. Не будем никого осуждать, все стараются, чтобы в море легче служилось. Однако стремлением в лучшем виде исполнить собственный долг они порой доводят команду до нервной чесотки перед началом рейса.
С окончанием рабочего дня в береговых учреждениях поток посетителей иссякает, трудовая дисциплина тут соблюдается четко. Судно пустеет. В его чрево опускаются последние партии груза, крышки трюмов закрываются и опечатываются. Теперь экспортный товар поплывет в далекое зарубежье.
Приходит черед работы комиссии – пограничников и таможенников, дающих «добро» на выход за границу. У каждого члена экипажа в паспорте моряка появляется яркая отметка о выезде из родной страны. Процедура завершается.
Комиссия с трапа – лоцман на трап. Он снимает мокрый от осенней сырости дождевик и привычно меряет шагами просторную ходовую рубку. На мостик поднимается капитан в свежей белой рубашке, погоны с четырьмя золотыми полосками поблескивают на его плечах.
Отход – церемония торжественная. Вахтенный штурман и рулевой матрос своим серьезнейшим видом тоже соответствуют важности момента. В рубке негромко звучат капитанские команды, которые мгновенно эхом разносятся по палубам, усиленные динамиками трансляции на баке и на юте.
Легкая вибрация от работающего двигателя создает иллюзию, будто судно само дрожит в нетерпении избавиться от привязи канатов и уйти на морской простор. Отрывается от берега и крепится на борту трап, принятые швартовые концы убраны на вьюшки, заметно шире становится полоска воды между бортом и причальной стенкой.
Все! Мы пошли! Порт остается за кормой.
Поначалу вокруг плещется море электрического света, подмигивают на прощание портовые прожекторы, люстры в квартирах домов на Канонерском острове, огни стоящих и снующих кругом судов и суденышек. Незаметно бегут первые минуты нового рейса, яркое зарево уходит вдаль, глаза привыкают к темноте, которая смыкается вокруг судна.
Последняя ниточка, незримо связывающая судно с портом, обрывается, когда сходит лоцман. Пенный бурун от его катера исчезает среди волн на виду у освещенного Кронштадтского рейда, а наш незаметный след ведет в ночную тьму на запад.
Финский залив невелик, но идти по нему непросто с самых первых миль. Путь от приемного буя Петербургского порта до острова Гогланд порой зовут «бедой для судов и капитанов». Фарватер проложен зигзагами мимо многочисленных каменистых островов, где чуть промедлишь со сменой курса, так тут же пересчитаешь острые камни под собственным днищем.
Напоминанием об опасности судоводителям служит ржавый корпус советского грузового теплохода «Кура», не один десяток лет покоящийся на скале Малый Соммерс. Вахтенный штурман «Куры» проспал точку поворота на зюйд-вест и навсегда посадил теплоход на камни. Тогда в конце семидесятых годов матросы кораблей Балтийского флота, занимавшихся боевым тралением в заливе, вместо срезанных донных мин долго вылавливали смытые в море деревянные бочонки с прекрасным вологодским сливочным маслом, шедшим за границу.
Как-то мой давний знакомый капитан С. тоже попал в такую беду. Судно его, правда, сняли с камней, но санкции ожидались суровые. В разговоре при встрече я спросил:
– Как начальство настроено, неужели диплома лишат?
– Да, черт бы с ним, с дипломом, – грустно сказал опытнейший моряк. – Пароход до слез жалко, мы же ведь только из ремонта вышли. Все довели до ума, и тут такое… Никогда себе не прощу, что второго штурмана «на мосту» одного здесь оставил. Перед выходом я третью ночь на ногах был. Знаешь же вечные заморочки у нас в порту, да еще после ремонта. Пошли, когда лоцмана сдали, мне уж невмоготу стало. Думал, погода хорошая, обстановка спокойная, пойду чуток отдохну. Как видишь, и этого хватило.
В ответ осталось лишь выразить сочувствие.
Наше судно, между тем, без приключений обогнуло остров Гогланд, темная громадина которого стала медленно уменьшаться в размерах. Наутро Финский залив заканчивается, справа по борту где-то в дымке остается Хельсинки, слева на горизонте глаз цепляется за иголку телебашни в Таллине. Скоро начнется открытая Балтика, свежеет ветер, поднимается волна, палуба под ногами плавно уходит то в одну, то в другую сторону.
Наступает привычная морская жизнь, экипаж втягивается в размеренную службу, которая будет идти месяц за месяцем.
Время к полудню – в кают-компании шумно от разговоров, звона посуды и звука работающего телевизора. Заступающие на вахту торопливо дожевывают обед, запивая традиционным флотским компотом. Они уходят, а их места занимают те, кто только что сменился. Лишь капитанское, а на военных кораблях командирское место неприкосновенно, что определено все теми же неписанными правилами.
Повариха в белоснежном хрустящем колпаке деловито выглядывает из окна раздачи камбуза, именуемого в обиходе «амбразурой». Она проверяет, кто еще не пообедал. Вот сверху спускается капитан, за столами уже почти пусто, народ расходится по местам.
В ходовой рубке в послеобеденные минуты людно, здесь не только второй помощник с рулевым. Проверить приборы приема метеосводок зашел начальник радиостанции, которого все зовут по отчеству – Глебыч. По делу из машинного отделения в свеженьком рабочем комбинезоне поднялся вахтенный механик Слава и с озабоченным видом оглядел кнопки судовой сигнализации. Удовлетворенно качнул головой, подошел к иллюминатору, открытому с подветренного борта, закурил и хитро прищурился.
Саша Сергеев, второй штурман с крепкой спортивной фигурой мягко передвигал по красному ковролину свои ступни в белых носках с «адидасовской» эмблемой-трилистником. Снятые туфли аккуратно стояли у выхода на открытое крыло мостика. Экипаж давно знал о его чудачестве, но механик все же спросил:
– Саша, тебя мастер не гоняет за то, что ты на вахте босиком шлепаешь?
Рослый штурман неторопливо подошел к светящемуся экрану локатора, проверил расстояние до точки поворота и, не поворачивая головы, привычно объяснил:
– Так он знает, что я не могу четыре часа в туфлях простоять, потому что ноги начинают болеть. Я на срочной службе попал в спортивную роту, там приходилось днем и ночью многокилометровые кроссы в кирзовых сапогах бегать на время. Ступни с тех пор в хлам разбиты.
Стоявшему рядом Глебычу тут было не сдержаться. Он на судах отработал лет двадцать, но дня не мог прожить без флотской «травли». Ему нравилось относить себя к ветеранам ВМФ, потому что после окончания Горьковского речного училища пришлось два месяца отслужить курсантом на тральщике Каспийской военной флотилии. Глебыч решил активизировать вялый трёп и обратился к механику:
– Да, не мед служба солдатская, но на флоте она не слаще. Слава, рассказал бы, за что тебя из военно-морского флота выгнали?
Механик был капитан-лейтенантом в запасе, до начала 90-х годов служил в Хабаровске, в соединении речных кораблей, которое по традиции именовали Краснознаменной Амурской флотилией или просто «КАФ». Гражданская жизнь привела его на торговый флот, но память офицера крепко хранила множество историй о прежней службе. Он прекрасно понимал, что Глебыч не цепляется к нему, а лишь хочет услышать одну из баек. Поэтому Слава с улыбкой ответил:
– Успокойся, нормально я отслужил, не выгнали меня. Наоборот, начальство расстроилось при моем увольнении. Но встречались и такие товарищи, от которых все буквально рыдали, когда они только приходили служить на корабль.
Как-то появился у нас старлей Толя Шумов. Характер его совершенно не соответствовал фамилии, он не шумел, а, наоборот, все норовил проспать. Парень закончил Нахимовское, я многих его выпускников-«питонов» знал, поспать они были не дураки. Но Толя там, видать, в чемпионах ходил. Потом пять лет спал на задней парте в училище Фрунзе и, не просыпаясь, попал на «Королевский флот».
– Черноморский то бишь, ЧФ, Чи Флот – Чи не Флот, – со знанием дела вставил Глебыч.
Сергеев и молодой вахтенный матрос Лесовиков внимательно слушали.
– Да, спросонок Шумов вышел на железнодорожном вокзале в Севастополе и прямиком с чемоданом потопал на свой «пароход». На его беду возле трапа стояли два старлея из хохмачей. Поздоровались с будущим сослуживцем, приветливо похлопали по плечу и, не сговариваясь, в один момент разыграли новичка, который собирался идти представляться командиру.
Повезло тебе, говорят, в нужный момент приехал. У «кэпа» дочка родилась – не забудь поздравить молодого отца с радостным событием. Толя и не заметил, что у обоих собеседников физиономии просто лучились от предвкушения хохмы.
С чемоданом в руках он прошел к командиру корабля, капитану 3 ранга, с проседью на висках, вид которого менее всего соответствовал облику счастливого папаши. Морской волк суровым взглядом из под козырька шитой на заказ фуражки оглядывал внешний вид прибывшего лейтенанта, двое суток проспавшего, не раздеваясь, в поезде.
У командира нервно задергалась щека, когда новый подчиненный, улыбаясь, поздравил его с появлением на свет долгожданной дочери. Хохмачи не довели до сведения новичка, что это – уже третья дочь в семье потомственного военного моряка, который так мечтал о наследнике и продолжателе семейных традиций.
В экипаже сей факт старательно обходили молчанием, но Толю «подставили», и тот попал, как кур в ощип. Можете себе представить, какая жизнь на корабле ожидала молодого «лейтеху».
– Слава, а ты где с этим парнем познакомился, тоже на ЧФ служил? – поинтересовался Саша Сергеев.
– Нет, – ответил механик. – Я после училища в Пушкине сразу на Амурскую флотилию попал, а Толю к нам попозже перевели. В Севастополе командир корабля его гонял, как вшивого по бане. Спать лейтенанту не удавалось, нарушение биологического ритма вызвало внутренний разлад. У него все из рук валилось, для успокоения он стал принимать из бутылки «микстуру» сорокаградусную.
Один из хохмачей стал его командиром боевой части, и уже глубоко раскаялся, что способствовал тяжелому началу службы своего подчиненного, потому что Шумов оказался ходячим «ЧеПэ». Второй изобретатель хохмы поступил в академию и забыл в Ленинграде о Толе.
А бедолагу спасла лишь необходимость отправить одного из молодых офицеров к нам в Хабаровск на корабль-новострой. Желающих в Севастополе больше не оказалось, хороших офицеров с кораблей кто же отпустит, а когда Толя вынужденно согласился, ему по случаю перевода из теплых краев в холодные даже звание старшего лейтенанта присвоили. На Амуре условия службы сложные: широта-то крымская, зато долгота –колымская. Офицера, готового к переводу, кадровики решили не обижать. А с переводом тем другой занятный случай связан.
Слава забрался в кожаное кресло на высоких металлических ножках возле иллюминатора, удобно расположился и продолжил:
– На «пароходе», где случилась сия история, мичманец был с интересным хобби: лепил из гипса бюсты сослуживцев. Талантом парня бог не обидел, схожесть художественной копии с оригиналом была полная. Толя, как и все офицеры, обзавелся гипсовым произведением искусства, которое, по отзывам, довольно точно передавало черты его сонной физиономии. Он сознавал, что за прошедшие два года они с командиром достали друг друга до печенок, но обида на начальство всегда бывает большей, чем на самого себя.
Поэтому Шумов решил «последний тайм» оставить за собой. Представляться командиру по случаю перевода он пошел, прихватив гипсовую «парсуну». После доклада служебной скороговоркой он проникновенно добавил, что хотел бы оставить о себе добрую память и вручил в подарок «каптри» собственный бюст. Пока тот задумчиво взвешивал на ладони шедевр корабельного скульптора, прикидывая, как бы половчее расколоть его о голову бывшего подчиненного, Толя счел за лучшее не искушать судьбу, пулей вылетел из командирской каюты и через минуту стоял на пирсе со своим чемоданом.
– Выходит, он иногда просыпался? – под общий смех спросил матрос Лесовиков.
В этом месте рассказ неожиданно прервался. Внимание находившихся в рубке сосредоточилось на быстро приближавшемся катере береговой охраны Швеции. Небольшой катерок пятнистой камуфляжной окраски под сине-желтым королевским флагом, переваливаясь через волну, замедлил ход, прошел вдоль правого борта и исчез из виду за кормой. Через несколько минут шведы с увеличением скорости появились слева и быстро пошли вперед.
Всезнающий Глебыч сказал:
– «Прибежали санитары и зафиксировали нас», Владимира Семеновича Высоцкого при всех случаях жизни вспоминаю. Береговая охрана сопредельного государства нас идентифицировала. Между прочим, у них в компьютере на борту все проходящие корабли и суда в память «забиты». Наше название и порт приписки прочитали, теперь им все ясно, про всех знают.
– Да, их «кэп» сейчас начальству докладывает, что Глебыч опять в море вышел, – усмехнулся второй штурман. – А информация эта – секретная!
– Они наш след проверяли: не травим ли мы солярку в чистые балтийские воды. Шведы тут строго следят, со времен викингов это море своим внутренним считают, – добавил механик Слава и решил завершить свои воспоминания о службе:
– Теперь о том, как Толя Шумов появился у нас. В высоком штабе тогда что-то изменилось, и черноморец вместо нового корабля оказался на стареньком катере-торпедолове, мертво стоявшем у причала в хабаровском Артиллерийском затоне. Зима на Амуре ранняя, все сковано прочным льдом, морозы каждый день по двадцать градусов с ветерком, что сильно впечатляет с непривычки.
С жильем было туго, Толе пришлось снимать угол в частном деревянном домишке с неинтеллигентными хозяевами. Герой наш не стал оригинальничать, и стресс снимал традиционным способом. Запил, одним словом.
Командование взвыло, когда разобралось, что за «подарок» из Севастополя прибыл. На Шумова посыпались «фитили», но он по инерции и из чувства противоречия продолжал свои выкрутасы.
Как-то в дивизионе сыграли тревогу со сбором комсостава, а Толя в ту ночь «гудел». Подруга его, словно санитарка раненного бойца, на своих девичьих плечах занесла товарища в такси и привезла к воротам КПП части. Вместо того чтобы тихо «зашхериться» в своем заведывании и позже как-нибудь объяснить опоздание, Шумов нетвердым шагом с закрытыми глазами прибыл на совещание старших офицеров и сурово спросил у командира: «Что с Родиной, зачем протрубили сбор?» Прямо оттуда парня препроводили на гауптвахту, после чего с его погон скололи третью звездочку.
Немолодого лейтенанта ждала тяжелая судьбина, если бы он не «завязал». Подруга оказалась из местных, а в Краснофлотском районе Хабаровска, на «базе КАФ», испокон веков дамы моряков окружают заботой и лаской. Под женским влиянием Шумов потихоньку пришел в норму и начал, наконец, служить.
Я уже уходил с флота, но слышал, что ему снова старшего лейтенанта присвоили. Вот что любовь делает, понял, Глебыч? Ну, ладно, заболтался я с вами. Пойду в машину, а то сейчас мастер наверх придет, разберется тут с некоторыми бездельниками.
В ходовой рубке вновь воцарилась тишина. Молча склонился над картой штурман, матрос стоял у штурвала. Звякали от вибрации металлические части внутренней обшивки, на одной ноте тихо жужжало электричество в приборах управления, а в открытый иллюминатор доносился рокот волн, налетавших одна за другой на носовую часть судна.
Изрядно качало, выкрашенная в белое высокая надстройка вежливо кланялась влево и вправо седому пенистому морю. Тяжелые осенние тучи оставляли совсем немного места для светлого неба над вздутыми барашками волн. В этом пространстве горластые чайки чертили крыльями замысловатые фигуры, опускаясь к самой воде или взмывая ввысь. Море и чайки волновались, но те, кто идет в море, в такие минуты в душе ощущают спокойствие.
Некая неявная тревога порой появляется в полный штиль, когда чувствуешь, что непривычное спокойствие на море окончится новым погодным катаклизмом. А ветреное и волнующееся море именуется «рабочей погодой», при которой как сейчас, переползая с волны на волну, получая хлесткие удары дождевых струй и ветра, судно следует вперед проложенным курсом.
Продолжение Глава 4. Шпионская паутина.
И. Дроканов. Консультировал, оформлял Bоnd Voyage.
Ставьте лайки. Подписывайтесь на канал.