Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня.
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
Николай Гумилев, «Наступление»
Удивительно, но пост Маргариты Симоньян в Вк напомнил мне о чудесном российском поэте, с творчеством и биографией которого я внезапно столкнулась в Петербурге. Была очень снежная зима, что для Питера обычное дело, я ехала в медицинский центр, совершенно в не том направлении и оказалась сидящей в автобусе рядом с обычным (с виду) взрослым мужчиной в одежде то-ли охранника, то ли сторожа. Я бы не обратила на него никакого внимания, если бы не разговор. Мы сидели рядом, постепенно разговорились и он просто и без подтекста сказал – я как раз еду туда и покажу, куда Вам нужно. Я опаздывала. Запись была на определенное время. Помощь была очень кстати. И вот в пути темой разговора стало творчество Николая Гумилева – поэта и мужа Анны Ахматовой. Впервые в жизни я услышала то самое стихотворение, которое и сейчас одно из самых интересных и сильных для меня. Январь 2016 года, Санкт-Петербург и путь к городскому медицинскому центру. Огромные сосны, с которых сыплется снег и незнакомый еще полчаса назад мне человек читает «Волшебную скрипку» Николая Гумилева… Я забыла про время, про его одежду и взрослый возраст, забыла кто я и куда иду (это был онкоцентр, так было тогда надо). Иногда, вспоминая этот эпизод, мне кажется, мне это приснилось. Но нет – в тот день я таки попала на прием узнать, что все у меня хорошо. И в тот день я услышала это стихотворение. Которое больше чем просто слова в рифме.
Прошло целых шестнадцать лет. Я снова в родном мне Донецке читаю пост Симоньян и возвращаюсь в тот день и в биографию поэта. И вдруг даты: 3 августа 1921 года Николая Гумилева арестовали. (3 августа мой день рождения), 24 августа был вынесен смертный приговор. 26 августа 1921 года Николая Гумилева и 56 других обвиняемых по делу Петроградской боевой организации расстреляли (26 августа день рождения моего родного брата). Место захоронения поэта неизвестно.Вот нет никакой связи великого поэта ни со мной, ни с моей семьей. Только такое странное совпадение я вижу и ужасаюсь: как можно было системе за 23 дня уничтожить патриота Родины, воевавшего в первой мировой войне, ушедшего на фронт добровольцем. И то, что он писал о войне – такое актуальное в нашем крае сегодня. Молодое и очень открытое лицо поэта – говорит само за себя. Он был всегда сами собой. Прожил всего-ничего тридцать пять лет, оставил после себя стихи и сына. Не дожил ни до внуков, ни до седины. И вот это «место захоронения неизвестно», все как у Марины Цветаевой, у Осипа Мандельштама. Прошло сто лет – а ничего не изменилось на планете земля. Все так же гибнут молодые, не оставив после себя даже и такого, как поэты…
А волшебная скрипка продолжает играть.
Волшебная скрипка
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое тёмный ужас начинателя игры!
Тот, кто взял её однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Сколько боли лучезарной, сколько полуночной муки
Скрыто в музыке весёлой, как полуденный ручей!
Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад и когда горит восток.
Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервётся пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.
Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
