Повесть.
Авторы: Олег Палежин.
Заявки на книгу тут:
https://vk.com/topic-134213200_49231767
ОЛЕГ И СЫЧ.
Человеческое горе всегда можно было взвесить. Самое тяжёлое у тех, кто его абсолютно не заслуживает. Дети, женщины, старики. Гражданские люди, если, проще выразиться. Они не властны в принятии решений касающихся боевых действий, не могут физически повлиять на исход войны, но именно они являются самой безотказной мотивацией для тех, кто сейчас выполняет боевую задачу. Они находятся за спиной каждого бойца. Думать об этом, крайне тяжело. Гибнут и те, и другие. Война, как старая кухонная мясорубка, перемалывает все и вся. И мы прекрасно знаем, кто вращает ее маховик. По Донецку бьют вечером, когда люди условно возвращаются с работы домой. И рано утром, когда ты просыпаешься. Два в одном. И военное и психологическое воздействие в течение восьми долгих лет. Вдумываюсь в эти цифры и смотрю на детей Донбасса, как на заслуженных ветеранов войны. Глаза блестят, как черный жемчуг, улыбка и взгляд так выражают доверие, что у взрослых после, просто нет ни малейшего права подвести, обидеть, или сказать не правду. Стыдно. Те, кого мы потеряли, так или иначе, отражаются в лицах вокруг нас. Я уже видел такое.
Не могу находиться в гостинице, хотя курилка на нашем этаже очень интересна. Именно там обсуждается будущее республики. Снимаются с должностей высокопоставленные лица и назначаются новые. Преимущественно из народа.
Беру сигареты, воду и выхожу на улицу. Мне нужно больше фотографий. Глупо вести себя как турист, в прифронтовой зоне, но я все же абсолютно автоматически делаю фотографию одного из самых важных административных зданий ДНР. Затем разворачиваюсь и шагаю по аллее вверх, в поисках ларька, где Илья покупал шаверму.
- Молодой человек, стойте. Молодой человек, остановитесь, - послышались голоса за спиной.
Я поворачиваюсь и вижу, как за мной бегут два молодых автоматчика, с подсумками для запасных магазинов, в новеньких камуфляжных горках. Видимо все же уставная форма для охраны таких учреждений у них отсутствует от слова совсем.
- Здравия желаю бойцы, - здороваюсь я за руку с обоими военнослужащими.
- Министерство государственной безопасности Донецкой народной республики. Можно ваши документы?
- Пожалуйста, - полез я в рюкзак за паспортом, а парни мгновенно отшагнули от меня, чтобы было удобнее применить оружие, будь я каким ни будь диверсантом.
Я достал свой новенький паспорт и протянул бойцу. Тот, аккуратно пролистал страницы, и вернул его обратно.
- Вы сейчас фотографии сделали. Извините, конечно, но не положено. Фотографировать административные здания запрещено.
- Простите, не подумал.
- Мы должны убедиться в том, что вы их удалите. В нашем присутствии разумеется.
- Как скажете, - я открыл галерею на телефоне и удалил фотографии, включая корзину. – А что тогда можно фотографировать?
- Все что угодно, - улыбнулся парень, - кроме выше перечисленного мною.
Сел на скамейку и выдохнул. Есть расхотелось. Опять краснеют уши, но идиотская ухмылка с лица не исчезает. Рыжик сказал мне, что любую фотографию можно сделать из салона автомобиля, если уж сильно хочется. Уже не хочется. Фотография любого административного здания найдется в сети но, по сути, они мне не к чему. В руках периодически вздрагивает от вибрации мой мобильный телефон. Я открываю сообщения. Это Артем Сыч. Ну, вот и на моей улице праздник. Пишет: «- Бери такси, и приезжай в ресторан Аркадия».
Я быстрым шагом возвращаюсь в гостиницу и заказываю такси. Машина подъезжает через несколько минут. Я успеваю выпить кофе. Уже в салоне готовлюсь к поэтической дуэли с Сычом, которая продолжается с девятнадцатого года, с Санкт-Петербурга. Копирую в заметки свои новые стихи. Они были написаны в течение идущей спецоперации по освобождению наших братских республик.
На летней веранде нахожу двух бойцов в форме. Артем постройнел за месяцы боевых будней. Воистину, война это дело молодых. Рядом, напротив Сыча, его друг и по совместительству снайпер с позывным Кот. Стол ломится от различного вида закусок. В графине коньяк. У ребят день зарплаты и два выходных, после боевого выхода. Обнялись, выпили, закусили и понеслась. Я - стихотворение, Артем - стихотворение, Кот - судья и оператор в одном лице. Снимает на мобильный телефон, нас уже пьяных, громких, и даже счастливых. О войне не говорим принципиально, она в наших стихах. Сыч в перекурах нахваливает коньяк и говорит, что хозяин ресторана варит его сам, затем достает откуда-то из-за пазухи новенький шеврон и дарит его мне. Как очутился в своем номере – не помню. Наутро в курилке выяснил, что ночью читал свои стихи военным нашей гостиницы. Всем понравилось. Хорошо, что работает лифт.
АРТЕМ «СЫЧ».
ЗДЕСЬ ЖИВУТ ЛЮДИ!
Мне за свою жизнь пришлось немало колесить по России-матушке. По службе, по работе, просто из-за тяги к чему-то новому. Много где жил, служил, работал. И, даже приезжая всего на несколько дней в командировку в какой-нибудь город, я торопился с ним познакомиться. Музеи, достопримечательности, исторические места. И, конечно же, самое главное - люди, местные жители. Это главное. Это душа города. Уникальная архитектура, известные памятники - завсегдатаи магнитиков для холодильника, местные "визитные карточки", как, например, тульский пряник или городецкая роспись - это лицо города, а его душа - это именно его жители. И у каждого города или региона она уникальна и самобытна. Недаром, наименования многих "аборигенов" давно стали именами нарицательными. Москвич, ленинградец, сибиряк. И именно за уникальность души я так люблю Донбасс...
Тогда, в далёком четырнадцатом году, колорит местных людей не переставал меня удивлять и восхищать. Я, похоже, настолько им пропитался, настолько проникся, что, вернувшись сюда в двадцать втором, жадно глотаю его глазами, ушами, каждой своей клеткой и не могу напиться и надышаться. Как пустынный путник водами и прохладой оазиса.
Я не идеализирую, реалии современного, отравленного американо-европейскими "ценностями", мира. Конечно же, добрались и сюда, но жива, видит Бог, жива неповторимая самобытность. Жива душа Донбасса. Разбитная бравада и ухарство молодёжи, шахтерская серьезность и суровость, удивительным образом сочетающаяся с озорным блеском в глазах взрослых мужчин и, конечно же, неповторимый колорит женщины Донбасса. Той самой женщины Малороссии, о которой так точно и так красиво писал Николай Васильевич Гоголь. Она, всегда яркая, уверенная, идущая по жизни, гордо подняв подбородок, несмотря ни на что. Из-под её чуть опущенных ресниц так лукаво блестят глаза, что ты непременно боишься в неё влюбиться прямо здесь и сейчас. Её уверенная улыбка, обнажающая белоснежные зубы похожа на снисходительную добрую усмешку внутренне сильного человека и ты понимаешь, что за словом она в карман не полезет. Пошути неосторожно, и она тебе «сходу» в ответ таких эпитетов «накидает», да ещё и приправит крепким словцом так, что будешь потом краснеть и «обтекать» до первых заморозков. Стоит она, уперев руки в крутые, крепкие бёдра, смотрит на тебя каким-то особым сильным, материнским взглядом. От неё прямо-таки веет, не пахнет (пахнет от неё так, что любая француженка позавидует), а именно веет борщом, галушками, молоком, уютом и теплом хаты. Она излучает саму жизнь. И она же, ещё секунду назад величественная как монумент Родина-Мать, уткнется в твой бронежилет и заревет совсем по-бабьи в голос: «Родненькие наши! Мальчики!» И только она, сочетающая в себе одновременно и всю богородичную женскую силу и всю вселенскую слабость и боль женских слёз может так петь.
- Ой, у вишневом у саду, там соловейка щебетав…
И песни такие могли родиться только здесь. Поначалу меня удивлял и даже злил этот сюрреалистичный контраст. Буквально в нескольких километрах отсюда идёт полномасштабная война, гибнут люди, а по набережной, по проспектам гуляют горожане, встречаются, общаются, делятся новостями. Только новости зачастую грустные, и люди уже рефлекторно выбирают место для беседы под какой-нибудь крышей автобусной остановки, рядом с открытой дверью подъезда, подвала или магазина. На всякий случай. Здесь тоже война, здесь тоже гибнут, сюда прилетает и с завидной регулярностью. Замысловатый «узор» на асфальте, похожий на застывшую вспышку, который аккуратно объезжает девушка с детской коляской - это не творчество местного уличного художника, это след от недавнего «прилёта». И этих следов на асфальте и газонах, испещренных осколками стен, выбитых стекол, выгоревших квартир здесь великое множество. А вокруг жизнь. Играют дети, гуляют влюблённые, ворчат на громкую и бедовую молодежь бабушки, из беседок летних кафе доносится музыка и смех. И поначалу мне хотелось кричать всем и каждому:
- Люди! Вы охренели? Оглянитесь! Война идёт! Что ж вы творите?!
А потом я понял, что они творят... То же самое, что творили, падающие в голодные обмороки, артисты на сценах театров блокадного Ленинграда, то же самое, что и Шостакович творил, написав свою знаменитую шестую симфонию. То же самое, что и ленинградцы, тратившие свои последние силы на дорогу в читальный зал библиотеки. Они воюют! Это их бой, их вызов врагу. Они живут не потому что, а несмотря ни на что! Они каждую минуту доказывают всему миру правильность слов, выбитых здесь на многих гранитных плитах. «Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить, не дано»!
Мы с Котом идём по одной из центральных улиц Горловки. Просто прогуливаемся, разговариваем, потягивая холодную Колу из жестяных банок, но привычка «правильно ходить» не отпускает и здесь. Да она ещё долго не отпустит, и мы будем также ходить ещё несколько лет и по Москве и Питеру. Зрение автоматически контролирует периферию, глаза сами берут угол дома на контроль. Я иду чуть сзади, чтобы не перекрывать Коту сектор, и мозг автоматически отмечает укрытия, за которые, если что, мышцы сами уложат моё тело, прежде чем я это в полной мере осмыслю. Нам навстречу идёт женщина. Мы почти поравнялись с ней в тот момент, когда оглушительно бахнул совсем рядом прилетевший снаряд. Где-то, во дворе дома, мимо которого мы проходили. Наши рефлексы сработали «на ура». Доля секунды и я продолжаю идти, но уже вполоборота спиной к Коту, он спиной ко мне. Ноги чуть согнуты и напряжены в готовности либо стремительно бросить нас диким галопом на сто метров вперёд, чтобы вырваться из артиллерийской вилки, либо за ближайшее укрытие, которых в доступности мозг отметил не менее пяти штук. Какие-то секунды, мы поравнялись с женщиной, и я увидел её лицо...
Мне кажется, я даже видел, как в момент взрыва она сжала скулы. Брови чуть нахмурились, и она вскинула подбородок. Ну, почему я не художник и не умею писать портреты? Она прошла мимо. Я оглянулся ей вслед и не увидел даже, а скорее почувствовал, как она неимоверным усилием воли заставляет себя не бежать. Как назло старается идти медленнее и свободнее. Этот бой, эту войну с одной хрупкой горловской женщиной украинская артиллерия проиграла вчистую. Нет у вас, сволочи, такого оружия, таких снарядов, такой силы, которая заставит бежать Донбасс!
Хорошо, что ребята из Москвы шевронов прислали с запасом. Каждый раз, в увольнении, я прикрепляю их на китель, и каждый раз возвращаюсь без них. Очередной донецкий мальчик радостно бежит к маме, сжимая в руках мой шеврон с криком:
- Мама, мама, смотри! У меня Z!
Увал закончился, сегодня в ночь выезжаем на боевые задачи. По дороге в расположение остановились у магазина в Макеевке. Нужно купить сигарет, шоколадных батончиков, чай, сахар, запасные зажигалки и прочее довольствие. Стоим, курим возле машины, время в запасе ещё есть.
-Здравствуйте! Извините, пожалуйста! - к нам подходит женщина с маленьким мальчиком и заговаривает с нами, чуть смущённо улыбаясь.
-Вот, хочу, говорит, поздороваться с военными! - кивает она на мальчугана.
Я присаживаюсь перед мальчишкой на корточки.
- Ну, привет! Давай знакомиться.
Протягиваю ему руку, и он робко протягивает маленькую ладошку в ответ.
- Как тебя зовут?
Мальчик сильно смущается, краснеет и смотрит на носки собственных башмачков.
Я смеюсь, провожу рукой по его непослушным тёмным кудряшкам.
- Смелей! Не бойся! Как тебя зовут? Ты ж боец!
И тут мальчуган вскидывает личико вверх, смешно морщит брови, шмыгает носом и громко, звонко, залпом нам выдаёт:
- Я Камиль! Я лусский! Я с Донбасса!
И мне совсем не смешно в этот момент. Наоборот. Я стараюсь подавить комок в горле. Встаю и протягиваю руку к своему шеврону. Его там, конечно же, нет. Подарил ещё вчера. Поэтому срываю шеврон с плеча Кота и торжественно вручаю мальчику Камилю.
- Держи, боец! Будь мужчиной, береги маму!
Жму его маленькую ладошку, он смотрит на нас блестящими глазами и Кот с абсолютно серьезнейшим лицом, вскидывает руку в воинском приветствии. Я ещё успеваю шепнуть его маме, утирающей глаза, что всё будет хорошо, и они уходят, сжимая в детских ладошках шеврон с буквой Z. Уносят в руках и в сердце уверенность, что всё будет хорошо, что русские не бросят. Не бросим. Россия здесь навсегда. Всё будет Z!
Отработали своё БЗ, выходим на ротацию. Приехала новая группа, а мы грузимся на броню БТРа и под хлопок разорвавшегося под колесом «лепестка» мчим на всех парах по дороге через поле на «ноль». Там перегружаемся в КАМАЗ и едем на базу. Ноль - небольшая деревня в три десятка домов. Одна из бесконечного множества деревушек, которые узелками связывают причудливую сетку проселочных дорог среди бескрайних местных полей. Этой деревне не повезло. Дороги, на пересечении которых она когда-то выросла, оказались стратегически важными. В деревне не осталось ни одного целого дома. На въезде, посреди перекрёстка двух деревенских улочек, стоит скелет сгоревшей украинской БМП. На выезде в кювете битый танк с буквой Z на броне. Пахнет горелым и мертвечиной. Пахнет смертью. Под забором одного из домов брошенные трупы двух солдат ВСУ. Небольшая группа наших ребят удерживает эту деревню, охраняет точку ротации. Укры знают об этом и продолжают регулярно накрывать её артиллерией, Градами, миномётами, окончательно «складывая» и без того убитые руины того, что когда-то было домами местных жителей. Все они уехали, как только война добралась до их околицы. Все, кроме одного. На пробитых осколками в решето металлических воротах белой краской размашистая надпись «здесь живут люди»! В подвале этого дома живёт бабушка. Ей некуда уезжать, да она и не хочет.
- Старая я уже, сынки, от войны бегать. Ту войну пережила и эту, даст Бог, переживу.
Мы всегда делимся с ней продуктами, водой, лекарствами.
Каждую ночь, когда проходит ротация, она старается выйти к нам. Мы грязные, уставшие, молчаливые проходим мимо неё, тащим на себе свою до невозможности надоевшую снарягу, БК, оружие, мысленно кляня трехэтажным матом эту грязь, врезавшиеся в плечи лямки РД, всю эту гребанную войну и себя дурака за то, что не послушал когда-то маму и не пошёл учиться в институт. Сидел бы сейчас себе в чистом кабинете с кондиционером и смазливой секретаршей.
А бабушка ничего не просит, не жалуется. Утирает глаза уголком платочка, крестит нас каждого и тихонечко шепчет:
- Сыночки! Сохрани вас Господь! Спасибо вам, родненькие! Дайте им уже гадам! Родненькие!"
Кабинет с секретаршей подождёт. Пару дней отдохну, и возвращай меня, командир, сюда обратно! Дело у меня тут важное. Один очень хороший человек просит. В деревнях на линии фронта много встречается ворот, заборов с надписью «здесь живут люди». Я бы собрал эти знаки все после войны и ставил бы у обочин дорог на въезде в ДНР, в ЛНР, как дорожный знак, как памятник!
Здесь живут люди!