В Кубенском довезли Смирнову до дома, Белов опечалился: «Вот, неохота и расставаться!» Погуляли славно!
Ольга Викторовна Смирнова описала поездку, рассказала о судьбе гаврилинского пианино в газете «Маяк». Прохвасталась, что пишет, я советовал не спешить, позвонил редактору газеты Нине Алексеевне Чухиной: надо заметочку отложить. Чухина возмутилась: «Что за новое телефонное право?!» Объяснил: Белов требует его намерения – писать книгу про Гаврилина – держать в тайне. Тайна держалась недолго. Через день-два слышу: Белов в «Красном Севере» по всем этажам гонялся за Натальей Серовой, но та, хорошо знавшая Гаврилиных, записей бесед с Валерием Александровичем не отдала, правильно и сделала… Читаю теперь у неё: все бумаги отдала! «Кто Серовой сказал, что мы такое дело творим?» – напрямик спросил я Василия Ивановича. «Я и сказал...» Пришлось звонить Чухиной, пусть печатает заметки Смирновой.
Были в Кубенском 11 ноября, заметка вышла 17 числа, без упоминания о поездке Белова, только про разбитое в 70-е годы в церкви-детдоме «гаврилинское» (невесть где добытое) пианино.
Смирнова передала газету Белову, Василий Иванович приберёг заметку для предполагаемой журнальной эпопеи; до публикации в «Нашем современнике» оставалось два с половиной года. Как всегда, в газете (соответственно, и в журнале) не обошлось без неточностей.
Кубенское озеро из окон гаврилинского дома в Перхурьеве – не «прекрасный вид», а еле заметная полоска – серая или голубая – на горизонте. Когда я был весной, сосед, лысый – тепло без шапки – гость из города, во дворе, среди неприбранных поленьев, и без того высокий, забрался на чурбачок и глядел вдаль при помощи бинокля, не отошёл ли от берега озера лёд, – дрова не убегут, охота половить окуньков.
Другое дело, как написано у Гаврилина, «вологодским морем» любоваться из Воздвиженья, оно почти на берегу, да с церковной верхотуры. Знал ли тогда мальчик, что на той стороне озера – родина его отца?
«Постоянный поток машин» мимо Перхурьева – теперь, в гаврилинские годы тракт проходил через большое село, через Воздвиженье; у Белова на первых страницах – Воздвиженское, так в толстовской «Анне Карениной» звалась усадьба Вронского.
«Его музыка была музыкальным сопровождением всех праздничных мероприятий детей», – писала Смирнова про детские годы композитора в Перхурьеве, не беря в расчёт слов Гаврилина, что игру на пианино он (не умея играть, не зная нотной грамоты) увидел в десять лет, – тоже в детском доме, но не в том, где работала мать. Оставшись без матери, жил в Вологде, на улице Гагарина (название нынешнее, здание живо, детдом переехал). Играла «вторая мама», Томашевская, или её подопечные детдомовцы. «...эти заливные луга впервые услышали его музыку», – Белов пересказал заметку по-своему. «Луга слышали» детские импровизации, то была пока не музыка. Не повторил нелепицу: «...пианино было очень массивным, в чугунном корпусе». Плотник Африкан Иванович в бане приспособил часть рамы, на которой крепились струны; другую часть, по словам Зеляева, разбили на грузила для удочек: «Там дырочки были...»
Но это всё шероховатости пустяковые, существенные - в следующей части...
Ленинград, 1967 год. Скоро грянет 50-летие Великой Октябрьской социалистической революции... Театр имени Ленсовета выводит на сцену стихотворную драму Вадима Коростылёва о декабристах: романтизм, пафос героев, лицемерие, коварство царя; трагедия дворян-заговорщиков высветлена появлением скоморохов, сторонних, злоязыких пересмешников, которые доводят рассказ до тех дней, когда мечта революционеров сбылась-таки, – в конце поют «Про царёво убиение». Музыка Валерия Гаврилина.
Спектакль сошёл со сцены с третьим представлением, хотя текст сочинил «автор поэтичный, философичный, ученик Тынянова, человек тыняновской школы, – сетовал Гаврилин и через двадцать лет, – … там были такие стихи!»
Бойся хулителей, бойся ласкателей! / Всех их на свору, поэтов, писателей!
Вполне философично!.. Лишь через десять лет оркестру Анатолия Бадхена и солисту Эдуарду Хилю (популярному эстрадному певцу, пытавшему счастья и в опере), разрешено было выйти на сцену концертного зала «Октябрьский». Со второй редакцией «Скоморохов» протырились, так сказать, как мальчишки в кинозал, по одному и тому же билетику...
Подзаголовок гласил: «Представления и песенки из старинной жизни». Объявлял же в своё время комментатор Еврейского цикла Шостаковича: «Дело было в царской России!» «Именно в царской. Непременно в царской...» – смеялся Шостакович...
«И вот однажды их – Гаврилина и Хиля – вызывают в обком комсомола, чтобы они исполнили «Скоморохов», – рассказывала Наталия Евгеньевна Гаврилина. – …присутствовали и люди из обкома партии, «Скоморохи» перестали существовать на сцене. Официальный отказ Главлит сделал в 1979 году». «Вологодские новости», февраль, 2004.
За что же такая напасть?.. Русская идея, оказывается, пульсировала не только в сердцах учредителей Общества охраны памятников истории и культуры, но просвечивала трепетной жилкой на висках бестрепетных работников обкома партии, цензурного комитета, и не только в Ленинграде, конечно. «В начале 70-х годов в учёных и культурных кругах уже вовсю говорили о крахе государства [СССР], который должен совпасть с 1000-летием крещения Руси...» В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
…Вот упомянутый Борис Александрович Покровский наябедал «перестройщикам», что в Большом театре ему не давали «…поставить «Берга – композитора, который… стал родоначальником музыки ХХ века, великого мастера, от которого и родились многие современные течения в музыке…» «Наше наследие», № 6, 1988.
Фамилия Свиридова, для рекламы, в списке редколлегии, но вряд ли с ним согласовывали текст для лукаво-лакового журнала, печатаемого в Англии. Щелкопёры и со Свиридовым смели так обращаться, а уж он-то в долгу не оставался! На «родоначальников», вроде Арнольда Шёнберга и Альбана Берга, на их подражателей и последователей – Шостаковича и т. д. – у Свиридова был свой взгляд, в разные годы он размышлял:
«…Берг – разгул фрейдизма с его культом низменного». «…Он явился продолжением вагнеровского оперного стиля… Дальше этого пошло лишь повторение, смакование зла, смакование низменного, грязного, грязно-сладострастного, вонючего, пьяного, оборванного и т. д. У нас это обрело свою жизнь в опере [Шостаковича] «Нос» – карикатуре на столичную Россию, «Леди Макбет» [Шостаковича] – карикатуре на провинциальную, мещанско-народную Россию…»
«…ХХ век только и занимался ниспровержением, но выдвинуть новый нравственный идеал… не смог! Герой (человек) всё более и более мельчал, пока не превратился в куклу (Петрушка), в нравственных ничтожеств, наподобие персонажей опер Шостаковича или [оперы Берга]«Воццек». Герой – нравственное ничтожество или преступник, а иногда и то и другое. И самое главное, что ему никто не противостоит...»
Не противостоит! То есть, черти, описанные Шукшиным, как шли, так и идут в пустые ворота... Покровскому-чертяке хотя бы министр культуры СССР противостоял, ширял в него алебардой! Петра Ниловича Демичева бывший главный режиссёр Большого театра пытался высмеять, вчерашних коллег полагал куклами… «Понимаете, говорил министр, если бы вы поставили это в другом театре, было бы ничего, но Большой – особый театр (только что не сказал «придворный театр»), в Большом нельзя! Вот я и работал в театре, где ничего нельзя, где ведущие певцы постоянно говорили, что петь композиторов ХХ века вредно для голоса… Когда я говорил артистам, что в музыке не может быть «идеи», что музыка может быть только носителем эмоций, они… опасливо переглядывались».
Что делать, как не переглядываться при столь очевидной глупости девяностолетнего старика! Но – артисты замолчали, в 1993 году видя тезисы Покровского вознесёнными в Конституцию! В России под именем РФ нет, дескать, нет никакой идеологии... И в атмосфере Земли нет воздуха…
Покровский настаивал: в музыке нет «идеи», артисты – дураки:
«Их же учили – и учат по сей день – совершенно иначе, им вдалбливают в голову, что музыка – это тоже идеологическое оружие, что музыка тоже умеет говорить «языком плаката». Тогда я вынужден прибегать к помощи Рихарда Вагнера, который говорил, что певцы напрасно ищут в пении, в музыке идею… Если бы я говорил… от своего лица, все бы думали: спятил старик. Ведь у нас годами… утверждали, что музыка всегда несёт в себе «идеологическую нагрузку»… Вытравить это трудно. Необходимо, но трудно». Б. Покровский. «Наше наследие», № 6, 1988.
Покровского сумели выставить на улицу накануне «перестройки», жалуясь миру, соорудил книжку: «Когда выгоняют из Большого театра». Эпоха переменилась с лета на зиму, Покровского ради куража победители внесли в Большой театр на руках, увы ему, новой книжки сочинить не успел...
Но вот и 80-е кончаются, с ними, оказывается, подводят черту под Россией. Принимая страну за оркестр увеличенного состава, нельзя сомневаться, что звучит финал, как бы многие слушатели и не хотели такого финала и громко ругались и даже стреляли, как на одной из премьер Вагнера в Париже... ...Подумаешь, Вагнер безыдейный, скажет нынешний обыватель, никого тогда в Париже и не убили. А Талькова в Ленинграде, в концертном комплексе «Юбилейный», застрелили не за хриплый голосок, не за антисоветские примитивные попевки... А в Москве председателю Союза композиторов России Казенину накануне съезда музыкантов в окно автомобиля гранату Ф-1 положили... «Известия». 29 марта, 2006.
Гаврилин не мог уже ни радоваться, ни расстраиваться по поводу зигзагов новой эпохи.
«Но ведь они же слышат! – воскликнул Белов, вспоминая кряду и своего друга Николая Михайловича Рубцова. – Если я человек истинно верующий, я не должен в этом сомневаться!... И снова хочется включить проигрыватель или же ежедневно ходить на любые концерты с гаврилинской музыкой!» «Наш современник». № 9, 2004.
Валерий Александрович не был столь истово верующим: «Я с любопытством жду, что там будет дальше, когда я умру... То, что мой духовный организм будет всё равно участвовать в жизни мира, для меня совершенно бесспорно». В. А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
Судя по письмам, опубликованным гораздо позже, к Станиславу Юрьевичу Куняеву, редактору «Нашего современника», Белов с повествованием о Гаврилине втянулся в работу всем существом. Куняев подбадривал...
В. Белов – С. Куняев. «Не зря живём». «Наш современник». № 10, 2012.
При наших почти ежедневных переговорах Василий Иванович рассуждал вяло, задора не выказывал, – не доверял: держу контакты с Наталией Евгеньевной, это никуда не годится! Каждый раз оговаривался, что по частям работу лучше не показывать, а дело близится к концу. «Вот хотел завтра позвать тебя, показать рукопись, так нет, – пойдём со Страховым в театр. С жёнами!» – восхитился и ужаснулся одновременно. С жёнами – большое испытание не столько для кошелька, сколько для нервов...
«Гаврилин считал Белова выдающимся мастером. <…> Василий Белов считал, что Гаврилин – тот самый композитор, один из немногих, кто действительно может «услышать» его (весьма заурядные – А.А.) пьесы, а потому хотел, чтобы Валерий Александрович написал музыку к «Кошею Бессмертному» (Гаврилин утверждал, что к этому сочинению музыка вовсе не нужна) и к «Александру Невскому» (композитору пьеса не слишком нравилась). Конечно, никаких конфликтов между Гаврилиным и Беловым не возникало: Валерий Александрович был человеком в высшей степени деликатным – прямых отказов не давал, ссылался на занятость.
Тем не менее после смерти Гаврилина случилось событие довольно странное: Белов написал о нём повесть, на страницах которой вдруг совершенно преобразился и, словно позабыв все прежние отношения, обстоятельства и свою любовь к музыке Гаврилина, сочинил всю историю заново.
Об этой повести Наталия Евгеньевна сказала: «В ней грубо искажены факты, а произведениям Гаврилина, с помощью московского композитора А. Вискова, дана такая оценка, которая никак не вяжется с тем, что писал ему Белов в письмах: «Поздравляю со славной победой – «Перезвоны» твои приблизили тебя к гениальному Мусоргскому». И в другом письме: «...какой бы ты ни был композитор (небольшой, средний, великий – разберутся потом и без нас) – какой бы ты ни был, но ты сейчас первый композитор России. Лучше тебя нет пока, а когда будет, мы сразу это заметим». [21, 174]
Какого рода метаморфоза произошла в сознании вологодского автора – не совсем ясно. Остаётся радоваться лишь тому, что его сочинение «Голос, рождённый под Вологдой: повесть о композиторе Валерии Гаврилине» вышло уже после ухода Валерия Александровича и потому не могло его расстроить.
Вероятно, [Гаврилина] задело бы не только искажение биографических фактов, сколько отношение к музыке <…> (дана цитата из Белова о его монархическом - 1970-е годы! - страстном негодовании на представлении «Скоморохов» – А.А.). «Чувствуется в словах В. Белова и некоторая обида на Гаврилина, <…> связанная с вечной занятостью композитора, но распространившаяся и на восприятие его сочинений <…>, и на отношение к выбору поэтических источников <…> Валерий Александрович этих злых и лживых слов уже не читал и не мог предположить, что дружеские отношения с В. Беловым выльются когда-то в конфликт...» (купюры сократили многословие автора и канцеляризмы, смысла не исказили – А.А.) К.А. Супоницкая. «Валерий Гаврилин». Москва, «Молодая гвардия», серия «Жизнь замечательных людей». 2018. в квадратных скобках – ссылки на издание: Н.Е. Гаврилина. «Наша жизнь (по дневникам и не только)». С.-Пб. «Композитор», 2014.
Из-за характера Белова и он, и «Наш современник» погорят на Гаврилине, как вятские слепороды. Сюжет водевиля еле виден, рассуждения о публикации забежали на два года вперёд, пока начинался год 2002-й.
Той порой привезли из Питера долгожданную книгу «О музыке и не только…» Заместитель губернатора области белоусый Иван Анатольевич Поздняков на представлении книги в филармонии прочёл из неё самое наивное, студенческое рассуждение Гаврилина:
«Традиционалисты и модернисты – точильные камни друг для друга. Во взаимной борьбе – оттачивается мастерство, отыскивается с большей тщательностью содержание музыки, расширяются поиски того, как «быть более интересным»… Поэтому сочинения модернистов должны не только существовать, но и исполняться – тех и других».
Так Поздняков ответил Белову, который по наущению приятеля-художника Страхова (букву первую в той богеме убирают), назвал зама губернатора вкупе с директором галереи Воропановым «маркитантами» за потакание модернистам. В. Белов. «Маркитанты». газета-«Зеркало», 8 авг. 2001.
Не нам, торжествовал Поздняков, а будущим поколениям отведено быть прокурорами над нашим «трудным» временем, и эти гаврилинские тезисы станут руководством заму губернатора, – он «отвечал» за медицину и культуру. Опрометчивый Поздняков не дочитался и до середины книги, а стоило бы произнести со сцены перед публикой, что Гаврилин прозрел-таки и написал: «Мудернист. Мудерьмовая музыка. Мудерьма».
Редактор «Нашего современника» Станислав Юрьевич Куняев осенью был в Вологде, интересовался, нет ли у кого книги записок Гаврилина, ставшей в считанные дни легендой, – взять отрывки для журнала. С сожалением пришлось сказать, что один из первых типографских экземпляров - только у Белова, прислан Наталией Евгеньевной с расчётом, что Белов напишет нечто приемлемое для сборника воспоминаний о Гаврилине – вот заковыка – под её редакцией.
Гаврилина вскоре приехала, подарила книгу и мне. Сказала, что Белов не покоряется ей – изобретает свою бомбу, молчит и Распутин. «И не надо от них ничего – не подойдут по тону. А вот Ульянов напрасно колеблется. Уж Михаил-то Александрович обязан Гаврилину!» – воскликнула Наталия Евгеньевна, напоминая, что первые части «Перезвонов» сочинены были для спектакля в вахтанговском театре. Ульянов восчувствовал – прислал текст приветственного слова из телефильма о Гаврилине, в котором принимал участие вместе со Свиридовым и Товстоноговым...
Даст ещё ума и Белову, и Куняеву эта книга, ох, даст! «О музыке и не только…» – само название таит намёк, а они от книги в восторге...
То ли дело другая книга, «Слушая сердцем»! (Название, конечно, того...) Весьма многое, тоже отнюдь не всё, интересно, насыщено смыслом, энергией крупной творческой личности, в ней – истинный Гаврилин.
Что Белову книги! Человека найти бы, который открыл бы настоящее лицо Гаврилина, так мечтал Белов. В конце концов написал, что наступит день, восстанут мёртвые, и услышим их откровения... Ждём...
Пал бы в ноги Наталии Евгеньевне, как советовал ему питерский композитор Белов, и она открыла бы раскаявшемуся все карты – основу второй книги, над которой билась последующие пять лет! Не пал! Как тут пасть да раскаяться, если Гаврилина считали единомышленником лидеры русской партии Белов, Распутин, а хозяйка квартиры под благовидными предлогами – болеет или ушёл гулять – «лидеров» старалась, якобы, не пускать на порог; всё же тот и другой в гостях были, фотографии есть с Беловым и с Распутиным, не отопрёшься...
В кабинете Гаврилина висел и портрет Виктора Петровича Астафьева, под которым громогласно, как Зевс, мог ораторствовать Натан Яковлевич Эйдельман; их бранчливая переписка известна.
«…Спор наш (если это спор) разрешится очень просто: если сможете ещё писать хорошо, лучше сохранив в неприкосновенности нынешний строй мыслей, – тогда Ваша правда. Но ведь не сможете. Последуете примеру Белова, одолевшего-таки злобностью свой дар и научившегося писать вполне бездарную прозу (см. его роман "Всё впереди"». Н.Я. Эйдельман – В.П. Астафьеву. 28. 09. 1986. «Даугава». №6, 1990.
В одной квартире вдруг да сошлись бы вожди противоположных, непримиримых партий? Эйдельман против Астафьева, Белов против Астафьева и Эйдельмана! Гаврилин – против всех троих! Такого перебора в сюжете не случилось...
«Я люблю русскую литературу и читаю всё, начиная с Ломоносова и кончая Лесковым, Успенским и Буниным. Из советских авторов для меня неоценимо творчество Александра Твардовского, Василия Белова, Виктора Астафьева, Валентина Распутина, Василия Шукшина… Всю жизнь я чувствую себя в плену у города. Работа держит здесь, а душа там. Я думаю, похожие чувства испытывает и Василий Белов, с которым нас связывают дружеские отношения. И вот у меня есть мечта дать музыкальное прочтение произведений этих писателей – наподобие «Перезвонов». Сейчас я закончил такую же симфонию-действо «по прочтении Виктора Астафьева». Она будет называться «Пастух и пастушка» и также будет исполняться Московским камерным хором под управлением В. Минина», – рассказывал Гаврилин в 1984 году Евгению Билькису. «В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем. Статьи. Выступления. Интервью». «Композитор». С.-Пб, 2005.
Гаврилин хлопнул себя по лбу: Виктор Петрович Астафьев – да это же Гришка Кутерьма!..
Оперу «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римский-Корсаков закончил в январе 1905 года, на улицах тоже стреляли вовсю; либретто Владимира Ивановича Бельского – вольный пересказ древних русских легенд, но – как нельзя ко времени...
Гришка Кутерьма, страшась пыток, ведёт татар лесами на Китеж Великий; Китежа над Светлояром-озером нет – исчез; Гришку привязывают к дереву. Появляется Феврония. Гришка признаётся, что оклеветал лесную девицу перед китежанами, она-де погубила Малый Китеж, навела на город врагов. Феврония жалеет Гришку, пока татары спят, развязывает верёвки. Колокольный звон... В озере виден Китеж Великий; татары бегут от видения прочь; Гришка теряет разум.
Грёзы Февронии (подобны вспышкам сознания героини «Русской тетради» Гаврилина): на белом облаке плывёт её жених, погибший во главе русской рати; деревья цветут золотом и серебром; поют райские птицы; народ радуется счастью воскресшего после битвы княжича и добросердной лесной красавицы; Феврония просит найти безумного Гришку, чтобы и он был на общем празднике. «В мёртвых не вменяй ты нас, мы живы», – обращается она к прощённому ею клеветнику и предателю...
Спросят: Астафьев-то причём тут? Притом, что писатель не из последних, знаток русской души, показал и своё нутро, как Гришка, помутился разумом, письменно потребовал: «раздавить гадину!»
Вот ответ, почему не были записаны на нотную бумагу навеянные Астафьевым «Пастух и пастушка». Гаврилин вспомнил притчу про Полонского, выстрелившего, по просьбе художника Байкова, в портрет князя Воронцова, пожелавшего сидеть не на белом коне, как на законченной картине, а на вороном.
Виктор Петрович Астафьев при Советской власти был вельможей – Героем Социалистического Труда, вельможей сделался и при антисоветской власти. Посидел на белом коне, перескочил на вороного... Сочинить музыкальную пастораль, навеянную текстами Астафьева (а волк уж снял овечью шкуру) и не записать, значило то же самое, что выстрелить в нотную рукопись из ружья.
Астафьев был проницателен не только в книгах; плюнул на ладошку, хлестнул сверху другой, глядя, куда летят брызги, но и без того было ясно: держись за ельцинистов, кусок хлеба на старости подадут (а Ельцин и в гости привалит – благословиться на новый срок от лица творческой интеллигенции).
Астафьев поддержал письмо забубённых либералов, «совести нации», выжившей из ума, с требованием – «раздавить гадину!», и Ельцин, умывая руки, не видя, что весь мир хохочет над ним, приказал стрелять из танков по зданию Верховного Совета РСФСР... Отец Гаврилина одно время был председателем сельского Совета, погиб на фронте под Ленинградом; Астафьев, уцелевший на войне, публично заявлял, что Ленинград надо было отдать гитлеровцам...
Ранее, в последние годы «перестройки», Астафьев с пользой для себя прочёл письмо Белинского к Гоголю, накропал для журнала, ругнул критика согласно моде; главное, вычитал-таки, куда выгоднее бежать:
«У нас в особенности награждается общим вниманием всякое так называемое либеральное направление, даже при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих поэтов, искренно или неискренно отдающих себя в услужение православию, самодержавию, народности. Разительный пример – Пушкин, которому стоило только написать два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви». В. Белинский. «Статьи о классиках». «Художественная литература». М., 1970.
Буржуазная революция 1991 года наградила либералов «общим вниманием», получил свои пряники – две государственные премии – и Астафьев, сума перемётная: в годы СССР на него свалилось аж три госпремии... Киноартист Георгий Степанович Жжёнов, тоже ельцинист прожжённый, снимаясь на память после застолья у Астафьева, сказал, дескать, оба они того времени могикане. «Мудикане!» – с восхищением воскликнул Астафьев, ставя точку в матерщинных комментариях к рассказу гостя. «...испортил песню!..» – удивился Жжёнов, пропустив в цитате (М. Горький. «На дне») слово «дурак»... Телеканал «Культура», 2005.
Так ведь Ванька-то, Иван-дурак из сказки Шукшина «До третьих петухов» – тоже того, тоже - предатель; и как умело, со знанием дела, предал: всего-то надо – спеть песню про свободу, и ничего больше не пожелает русская душа, всё в чужие руки отдаст даром. Как черти раньше не догадывались, ключика не подобрали, пока дурак не подсказал?..
«Жанр фильма – трагедия. Но трагедия, где главный герой не опрокинут нравственно, не раздавлен, что и есть историческая правда. В народной памяти Разин – заступник обиженных и обездоленных, фигура яростная и прекрасная», – писал Шукшин генеральному директору «Мосфильма» Николаю Трофимовичу Сизову в начале 1974 года, его не отпускали тяжёлые думы о судьбе будущего кино про вождя крестьянского восстания.
Для Шукшина не было вопроса: Разин – просто разбойник или разбойник благородный. Теперь времена шаткие: многие нынче, по выражению Шукшина, одной ногой в лодке, другой на берегу: то Разин – благородный, то – разбойник. Русские патриоты, с одной стороны, и самые яростные их противники, беглые из КПСС, в основном, с другой, дружно закапывают социализм слева и справа. Кто на какой стороне ямы – схоластика, но торопятся как можно больше настрочить ерунды, позорящей в первую очередь самих авторов. Для чего? Чтобы вернуться в конец XIX, в начало XX века и начать сначала! Подождём. Подведут муде к бороде, тогда возмутятся новые Хлопки, Болотниковы, Разины, Булавины, Пугачёвы. Кто сумел примирить в сердце своём эти противоречия, тот... шахматист, находящий ничью в предложенном задании... Нет единства и в рядах русских патриотов, недаром теснят их «черти», а народ внимает им вполуха. Взять тех же Шукшина и Белова.
«Разин для меня, – писал Белов, вспоминая Шукшина, – был не только вождём крестьянского восстания, но ещё и разбойником, разрушителем государства. Разин с Пугачёвым и сегодня олицетворяют для меня центробежные силы, враждебные для русского государства. Советовал я Макарычу вставать иногда и на сторону Алексея Михайловича. «Как же ты так… – нежно возмущался Макарыч. – Это по-другому немножко. Не зря на Руси испокон пели о разбойниках! Ты, выходит, на чужой стороне, не крестьянской…» В. Белов. «Тяжесть креста».
Предполагалось, что для фильма Шукшина «Я пришёл дать вам волю» музыку будет писать Гаврилин. В гаврилинских «Перезвонах» умирающий герой, соратник Разина, говорит словами, взятыми автором из текстов Библии и поучения Владимира Мономаха сыновьям, вон откуда выводит композитор начала борьбы обиженных и обездоленных... Мысль зарыта весьма глубоко, на тыщи лет, тем она полезнее и сторонникам Разина, и противникам его, особенно противникам, которые ныне увещевают: мы победили, и шабаш, хватит крови, хватит борьбы...
«Перезвоны» можно рассматривать как продолжение «Скоморохов»: борьба добра и зла изображена одним и тем же автором в разные периоды его жизни, при разных политических погодах на дворе. 80-е годы это не 60-е, политическую погоду одолело без нравственных потерь очень малое число сочинителей.
У Гаврилина в «Перезвонах» колючий, холодный колорит попевок изображает вооружённых людей на конях (на которых автор, маленький, худощавый, вовремя заметив их, укрывшись в ёлках близ дороги, смотрит без сочувствия); название части сочинения разъясняет авторское отношение к тем всадникам: «смерть разбойника» (курсив мой – А.А.) Неужели это не авторский промах? Неужели в недолгих беседах не очень-то сговорчивого Гаврилина одолел-таки Белов? Не смог же Белов убедить Шукшина, старинного своего товарища... Кто смолоду не был революционером, у того нет сердца; кто, накопив болезней, почётных званий, трагических разочарований, не стал консерватором, у того нет ума, – так теперь говорят ушлые люди…
Потом уж в разбойнике проступают подробности человеческие, с самого детства, в бесчисленных звуковых картинах, в мольбах и мечтаниях... В конце снова – сильный, уверенный бег коней, разбойники внимательны, знают свои силы, тверды в намерениях. Одного товарища нет с ними, похоронен в сырой земле на хорошем, заметном месте, но ничего не кончилось с его гибелью...
Из Самарского Заволжья отправились на Восток, навстречу солнышку, прародители Василия Макаровича Шукшина, так что Гаврилин и Шукшин некоторым образом земляки; возможно, Гаврилин и до, и «по прочтении Шукшина» знал те перипетии, на прогулках по Ленинграду слагая свои «Перезвоны»... (По своим надобностям путешествуя в Заволжье в 1970-х годах, я того ещё не знал... – А.А.)
1960-е годы. Белов в Москве, набирается ума в Литературном институте. Гаврилин тоже студент, Ленинградская консерватория, второй курс, академический отпуск по болезни, сыну Андрею – год, Гаврилин не столяр, не моторист, не радист, руками умеет только клавиши рояля перебирать – предмет несказанной зависти Белова, которого не приняли – обижался крепко всю жизнь – в Вологодское музыкальное училище...
1967 год. Гаврилин – лауреат Государственной премии РСФСР – за «Русскую тетрадь». И Белов, будучи на семь лет старше, повзрослел, Гаврилину, не будучи знаком лично, посвятил стишок, показал истинное своё отношение к деревне, к власти, которая, дескать, помыкает народом без особой надобности, без пользы...
В а л е р и ю Г а в р и л и н у
Нет! Я не падал на колени,
и не сгибался я в дугу,
но я ушёл из той деревни,
что на зелёном берегу.
Через берёзовые звоны,
через ольховые кусты,
через колхозные заслоны
и все контрольные посты.
Мостил я летом и зимою
лесную гибельную гать....
Они рванулись вслед за мною,
но не могли уже догнать.
Они гнались, гнались недаром –
я скинул тягостный покров,
увидел дым былых пожаров
и высыхающую кровь.
Сквозь дикий свист вселенской злости
шагнул ещё немного вспять –
заноют праведные кости
и слёзы детские вскипят.
Так пусть одни земные кремни
расскажут другу и врагу,
куда я шёл из той деревни,
что на зелёном берегу. 1968.
Игра слов! Антисоветчина неприкрытая! Из деревни – в ФЗО, в Сокол, затем на «действительную», в Ленинград, никто за ним не гнался...
Это лирический герой, alter ego Белова, рвался к «Часу шестому», живописуя колхозы как небывалое народное горе... Между 30-ми и 60-ми годами – пропасть лет, смена поколений, однако, 60-70-е были порой расцвета колхозов, теперь во многих деревнях, садистски обозванных «сельскими поселениями», – ни колхозов, ни жизни, сплошные пустыни снежных барханов, оазисы брошенных изб; занавески в окнах играют...
В начале 1990-х и Гаврилин заразился, как респираторным вирусом, отрицанием Советской власти:
«...Никакого социализма у нас в России никогда не было <…> было тоталитарное, фундаменталистское, на псевдорелигии основанное государство, очень близкое к рабовладельческому <…> Я выходец из деревни и знаю: у нас люди не могли пойти за семь километров в райцентр что-либо купить – они должны были отметиться. У них отняли всё – это были рабы. О каком социализме могла идти речь?»
В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
В начале книги К.А. Супоницкой эти слова поданы – в пандан ныне господствуюшему мнению – как истинный взгляд Гаврилина... В «Литературной России» текст интервью вернули автору (Л. Михайловой): мало ли что в горячке можно наговорить; в 1990-е годы миллионы людей заразились той истерикой, теперь локти кусают, но Гаврилин – не штатный крикун буржуазной революции, поскольку далее он говорил: «...тот путь, на который нас сейчас толкают очень существенные силы общества, мне представляется не менее ложным. Причём и для России, и для всего мира».
Разгромленные, разинцы вместе с монахами и наёмными работниками засели на Соловках, пять лет держали осаду, Иудой - или Гришкой Кутерьмой - стал монах Феоктист: указал стрельцам незащищённое окно Белой башни. Числом более пятисот было осаждённых, осталось в живых несколько десятков душ. Это было в 1676 году, при царе Алексее Михайловиче, Тишайшем...
И прошло триста лет...
«Я присутствовал 21 декабря 1977 года, – писал современный автор, – на дискуссии «Классика и мы» в Центральном доме литераторов. Первые три ряда были заранее заняты. Впереди меня сидели [Анатолий] Эфрос с Н[атальей] Крымовой. И когда П[ётр] Палиевский закончил свой доклад словами: «Если русская литература взялась за чертей и сказала: «Бей их!», значит, в конце концов мы это преодолеем», – в зале поднялся шум, особенно в первых трёх рядах. Вскоре на сцену выскочил Эфрос и вознегодовал: «Начиная с первого выступления меня начинает что-то трясти… Так вот, кто эти черти? (Смех. С места: «Это вы!»)… Посмотрим, кто победит!» Ю. Дьяконов. «Наш современник». № 6, 1998.
Будучи многие годы знаком с Гаврилиным, в юные годы – вологжанин, профессор-музыковед Михаил Григорьевич Бялик открылся однажды Гаврилину, – и то заслуживает похвалы, – что он, Бялик, некоторым образом – чёрт шукшинский! Изящный чёрт-шёнбергианец...
«…состоялась премьера «Перезвонов». По рассказам Валерия о новом опусе, о ходе репетиций, на которые он ездил в Москву, к Минину, я понимал, что это – его «главная песня»… Интерпретация оказалась превосходной – так считал и автор, успех – громадным. Свиридов, Петров и многие другие выражали восхищение.
Но моё отношение к сочинению складывалось независимо от чьей бы то ни было реакции на него. Меня интересовало лишь оно само. Так вот, слушая впервые «Перезвоны», я был ими разочарован… Нынче «Перезвоны» – классика, я знаю это произведение наизусть… (не может такого быть – А.А.) И всё же моё отношение не переменилось…
Я написал, что не менее трудными, чем проблемы критики, представляются мне проблемы композиторского творчества, и «Перезвоны» – тому пример… Народность «Перезвонов» – слишком декоративная, благополучная, сладкая, наподобие лаптей и свистулек.
Хотя произведение посвящено памяти Шукшина, его образный строй далёк от той жизненной истинности, которой дышат книги и фильмы Василия Макаровича.
И смелые, даже рискованные реминисценции христианской тематики (это было ещё доперестроечное время) в интерьере филармонического зала воспринимались как театр, как фрондирование, чуть напоказ… Я ёрзал в кресле, мысленно повторял по Станиславскому «не верю»… Из «Перезвонов» мне хочется сделать вывод: «Мы живём в дерьме, зато у нас есть динь-дон, дили-дили»…
Тон моего послания… был безобразным. Валерий отправил моё письмо мне обратно, сопроводив его запиской: «Господь нас рассудит». М.Г. Бялик, в сборнике «Этот удивительный Гаврилин». С.-Пб. «Нева», 2002.
И не один профессор-музыковед Бялик думал так. Чертей много, указано у Шукшина. Будем верить Шукшину, поскольку он исполнен «жизненной истинности». Есть черти с виду и вполне изящные.
«Перезвоны» – очень эффектная пьеса, но не могу понять, почему такими глубокими находят эти «туды-сюды», крик петуха и прочие звукоподражательные находки. Это хорошая, талантливая звукоизобразительная музыка, концертно яркая…, но особой глубины и сокровенности я в ней, признаюсь откровенно, не слышу… Фактически ни одной мелодии из «Перезвонов» спеть, воспроизвести не могу…»
Так вспоминал профессор Ленинградской консерватории Сергей Михайлович Слонимский, сын известного писателя – «серапионового брата», тоже, как и Гаврилин, ученик Евлахова, – вот и говори о непонятливом учителе, то есть о Евлахове, подавлявшем-де творческую индивидуальность, у которого такие непримиримо различные ученики: Петров, Слонимский, Гаврилин.
Вспоминал Слонимский, начиная с концертов ленинградцев в Москве в 1965 году, когда Гаврилин стал известен всем. Всё вспомнил и всё объяснил!
«Тем же вечером впервые прозвучала «Русская тетрадь» (в одном концерте с моей фортепианной сонатой). Вся «левая» часть – Шнитке, Губайдулина, Денисов поддержала мою сонату, а поклонники Г.В. Свиридова подняли на щит В.А. Гаврилина – его действительно очень талантливое сочинение». С. Слонимский в книге: «Г.В. Свиридов в воспоминаниях современников». «Молодая гвардия», Москва, 2006.
Вот почему Слонимский, с ним Бялик, и множество других «чертей» остаются равнодушными, слыша голоса русской истории, – их ощущение жизни весьма грустно, по словам Бялика: живут «в дерьме»...
Хорошо, пока не уехал в США, писал частый спутник Гаврилина в экспедициях за народным словом (его первая научная публикация посвящена вологодским частушкам) Изалий Иосифович Земцовский:
«Не отвлекая внимания на восприятие замысловатых конструкций, простая музыка Гаврилина оставляет простор для ассоциаций, для, так сказать, непрофессиональных иллюзий, и тем самым оказывается сродни фольклору: это то богатство ассоциативности, которое возникает всегда при слушании родного, где многое может быть не досказано и не названо прямо…» И. Земцовский. «Фольклор и композитор». Ленинград-Москва, 1978.
Ленинград, 1990 год.. У Гаврилина – второй инфаркт... Врач сказал, что у музыкантов нет даже мерки, что такое хорошо. У лекарей есть: выздоровел – хорошо, умер – шабаш... Гаврилин сказал, что умирающего Мусоргского с трудом определили в пехотный госпиталь под видом денщика ординатора Бертенсона, который благоволил музыкантам, а он, Гаврилин, лежит в палате Военно-Медицинской академии, значит, и врачи за сто лет научились понимать музыку; музыканты же прогресса не видят, как говорили, что у Мусоргского нет общецеховых приёмов письма, так и говорят. Композитором лучше не называться – сразу всяк лезет, всяк понимает, на что доктор ответил, что и у врачей такая же судьба: уж о медицине-то любой рассуждает и готов умереть, если не послушают его совета насчёт лекарства, которое помогло ему, поможет-де и всем.
– У меня две племянницы в Череповце, – сказал Гаврилин. – Насмотрелись на мои страдания, решили стать врачами, хотя бы самих себя лечить вовремя. К чему им музыка! Народ здравомыслящий пошёл...
– Ох, он, нонешний народ! – пробурчал врач.
Гаврилин накрылся подушкой, засмеялся. У него в «Скоморохах» Эдуард Хиль поёт:
Ох, он, нонешний народ, / Да всё мучительный такой.
А я не знаю, я не понимаю, как жить.
Разорвите белу грудь, / Посмотрите на тоску…
Тут же на ум пришло – Мортен Хиль! Сто лет со дня первой постановки в России пьесы «Доктор Стокман». Мортен – отец жены доктора, владелец кожевенного завода, скупает теряющие цену акции водолечебницы, которую доктор назвал источником болезней: стоки завода к лечебнице и текут. Доктор кричал на собрании жителей города, как кричали сто лет назад в России, как вопят и сегодня:
«Я открыл, что все наши духовные источники отравлены, что вся наша гражданская, общественная жизнь зиждется на заражённой ложью почве… Что за беда разорить лживое общество! Да будет опустошена вся эта страна, да сгинет весь этот народ!» Генрик Ибсен. «Доктор Стокман». («Враг народа»).
Мортен Хиль расценил крик души врача как выгоду, как игру на понижение акций лечебницы. На это же надеются и современные Мортены Хили. Интеллигенция верещит, что все советские источники культуры отравлены. Пусть верещит, у неё нет денег. Мортены Хили обнулят акции страны и скупят её!
В разговорах на кухне с Эдуардом Хилем доходили до совсем досадных мыслей, но Гаврилин умер рано, не успел разочароваться – вот в чём счастье короткой жизни – в иных в музыкантах, которые в угоду новой эпохе корят прошедшее время напоказ, по телевидению, в газетах.
Хиль войну провёл в детском доме, умеет жить, дорассказывал анекдотов про советскую власть до того, что она растворилась в балтийской дымке, пришлось искать пропитания в Париже. Эдик не зимогор, в Ленинграде не стало работы, как и прочим тысячам артистов Ленконцерта. Доктор Стокман уехал из города. И Хиль уехал. На месяц-другой, насколько позволяла французская виза...
«Каждый выживал, как мог. Э. Хиль, например, решил частично «сменить тактику»: стал петь с рок-группой «Препинаки». Однажды обратился к Гаврилину – попросил принять участие в телепередаче, сказать несколько хороших слов об этом сотрудничестве. Валерию Александровичу все «препинаки» 1990-х были глубоко чужды и безразличны. Но ради Хиля он согласился и пережил в итоге целую драму. Режиссёр обозвал его маргиналом. Проявил полную некомпетентность и бестактность. Гаврилин не нашёл сразу нужных слов, чтобы объяснить, что такое искусство и почему современные коммерческие поп-проекты к нему отношения не имеют. Сильно расстроился, зарёкся впредь участвовать в каких бы то ни было съёмках. Насчёт подобных ситуаций говорил: «Сейчас многие заинтересованы только в том, чтобы вписаться в эту жизнь, а если человек сам выписался из жизни, так такой человек уже не интересен никому». К.А. Супоницкая. «Валерий Гаврилин». Москва, «Молодая гвардия», серия ЖЗЛ. 2018.
А сам Хиль, отвечая интервьюерше, почти копирует слова доктора Стокмана:
« – видела в Интернете ссылку на ваши песни, и там была пометка: «жанр – поп-музыка». Меня это покоробило…
– Напрасно. Ничего обидного здесь нет. Есть классическая музыка, а есть вся остальная – современная. Между ними пропасть, и мало кто смог её перейти. Может быть, только Гаврилин, Свиридов, Таривердиев. <…>
– Сейчас ситуация в стране изменилась, но ваши концерты – большая редкость. Почему?
– Так ведь предлагают ехать куда-нибудь в Нарьян-Мар с одним концертом. А я привык по-другому. Мы-то ездили на неделю-две, чтобы дать несколько концертов в одном городе. <…>
– А в Питере? А на телевидении? Ведь голос ваш на диво сохранился.
– Ну, это вы так думаете. А те, кто на телевидении, наверное, думают иначе. Так пусть сами и поют». Ирина Тумакова. «Известия» iz.. 6 сентября 2009.
Стремясь доходчивее объяснить сюжет «Перезвонов», Гаврилин каждый раз ссылался на Льва Николаевича Толстого, на его «Севастопольские рассказы». Упал солдат, и жизнь во всех подробностях потекла в его меркнущем сознании. Сейчас рука сама нашла томик с золотыми буквами на корешке. Память начала подводить. Оказывается, не солдат. У Толстого ротмистр Праскухин смотрит на себя со стороны, боится, что согнулся неприлично низко, хотя бомба светится в аршине от него. «Прошла ещё секунда – секунда, в которую целый мир чувств, мыслей, надежд, воспоминаний промелькнул в его воображении...» Ротмистр, согласно Толстому, вспомнил про двенадцать рублей, которые должен Михайлову, лежащему рядом, вспомнил про долг в Петербурге; цыганский мотив, петый вечером, явился в голову; и в чепце с лиловыми лентами пришла та, которую он любил; но вот закрытые глаза почувствовали огонь, в грудь что-то ударило. «Он был убит на месте осколком в середину груди», – заканчивает Толстой, а перед тем пишет, как «...он побежал куда-то, спотыкнулся на подвернувшуюся под ноги саблю и упал на бок», и ещё полстраницы о том, что видит и чувствует тот, кто «был убит на месте».
Эта сцена перенесена в «Войну и мир»: князь Андрей Болконский видит, что в двух шагах упала граната, знает, что на него смотрят, все ли его движения окажутся приличными…
Вот в чём фокус Толстого! До той минуты, покуда ты не убит, смотри на себя со стороны и думай, все ли твои движения, – и внешние, и душевные, – приличны, не согнулся ли ты перед новым временем отвратительно низко...
Из записей Гаврилина 90-х годов:
«Сейчас не я один, многие русские люди, занимающиеся искусством, испытывают чувство растерянности... Может, это временно, болезнь, но болезнь страшная. Это опьянение злостью, равнодушие, холуйство, жестокость, потеря чувства чести! Приходишь с улицы больным человеком! Глаза отказываются смотреть на людей. А ведь ещё недавно было наоборот. Заряд получал после прогулки по городу. Очень тяжело, впечатление, что оказался на пустом месте, – не для кого работать, не для кого стараться...»
«Ясное ощущение, что брошены люди... никто не может им вразумительно объяснить: ради чего эти мучения? Нет тенденции к прекрасному, всё идёт к ухудшению... Идёт чудовищное оскорбление русских... Судьба отечественной музыки поставлена на остриё булавки: устоит или не устоит».
«Сейчас старею, поэтому страшно тоскую по родине. Каждый день что-нибудь читаю Василия Белова. Для меня это погружение в мир родины, в родную стихию.
Жизнь не даёт ничего, кроме боли. Она тоже разная бывает. Иногда побуждает к творчеству. А эта боль разрушает личность. В последние годы произошло самое ужасное. Людям нанесли страшный удар. Боюсь, на этот раз под самое сердце. Им дали понять – совершенно нагло, цинично – в мире побеждают негодяи... Мы на остановке стояли как-то с женой, и одна женщина с хорошим русским лицом сказала: «Господи, что же меня мама воровать-то не на-учила! Как бы я хорошо жила...»
«Возможно, кто-то считает меня сумасшедшим, но я отказался от Президентской (Ельцина – А.А.) стипендии. Какое право я имею получать эти деньги, когда люди по полгода не получают зарплату? Я не хочу особенных композиторских привилегий. Я могу ещё работать и могу с этого жить! И вот ещё что. Я получил премию от нашего бывшего мэра (Собчака – А.А.) и хочу при первой же возможности вернуть назад эти деньги. Как я могу брать подачку из рук человека, чья нравственность, как оказывается, вызывает большие сомнения у общественности нашего города?» В. А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
Гаврилин не стал пояснять, что не хотел оказаться в числе получателей «стипендии» Ельцина вместе с Михаилом Ульяновым, Марком Захаровым, Дмитрием Лихачёвым и ещё с пятью-семью другими пропагандистами предательства прежней жизни, каковое предательство Гаврилин яростно отвергал, чьи предательские имена висели в воздухе тогда, в 90-е, как табачный дым в курилке...
«Бытует мнение, что когда по радио звучит классика, – кто-то умер. Когда всё хорошо, классика не нужна».
Эти слова (перепев афоризмов Василия Павловича Соловьёва-Седого) даны поверх названия беседы Аллы Боссарт с Дмитрием Китаенко. «Огонёк», апрель, 1989.
Гаврилин в палате Военно-Медицинской академии снова засмеялся, – значит, скоро домой. Шиш им, Боссарт и Китаенко. Он ещё не умер. И умрёт, так не весь. Мыслит, значит, существует. И не задаётся вопросом, что мешает ему – вслед за тысячами самых известных деятелей культуры, толпами присягающих новому режиму – объявить себя жертвой советского времени (отец погиб, мать в тюрьме) и стричь купоны грантов, премий. Раз-другой выступил бы по «ящику», облаял бы СССР и – шабаш, весь в золоте, этакий пипиндипельный (необъяснимое словечко Гаврилина), все завидуют твоему давнему несчастью...
Лукаво-лаковый «Огонёк» поучает: «Роковой выбор русского интеллигента, два пути: за границу или в лагерную пыль. Третьего не дано. Впрочем, был и третий. Перестать быть интеллигентом. Раскаяться. Отречься. Раствориться… Искупительная трагическая судьба русской интеллигенции впечаталась в гены, она как тавро, и отсвет проступает на меченых лбах поколение за поколением…»
Гаврилин провёл ладонью по лбу. Отца и мать не происхождение (крестьяне), так род занятий (учителя) зачисляет в интеллигенты, стало быть, надо подойти к зеркалу, посмотреть, где же тавро. Отсвет – многовато, отсвет рисуют у святых. В поисках грустного смеха читайте «Огонёк», вот кто есть русская интеллигенция: «Хрущёв прощает всех!» – ликовали пятидесятые годы. Восьмидесятые «прощают» Любимова, Войновича, Коржавина, Бродского, Неизвестного, – продолжала Алла Боссарт, – того, гляди, и Ростроповича?»
Ростроповича допекла дружба Вишневской с Председателем правительства маршалом Булганиным, но всё-таки слез с окна московской квартиры, отдумал прыгать с высоты четырёх метров (не за то его лишили гражданства СССР, у него на даче в истопниках отрабатывал стол и кров нобелевский лауреат Солженицын), Ростропович гастролирует на Западе, не вылез пока на балкон здания Верховного Совета РСФСР, без виолончели, в поднятой руке – автомат, отнятый у спящего толстомордого телохранителя... Г. Вишневская. «Галина».
Привязался уже знакомый Гаврилину журналист Евгений Билькис: «Следуете ли вы за временем и сменой мод в ваших творческих поисках?» Гаврилин ответил так, как ему запало в душу давно.
«По моему убеждению, если композитор имеет безграничную возможность вмешиваться в материал, руководить им, то это всегда будет плохая музыка. Есть какая-то третья сила, которая делает это. Время и события, конечно, оказывают на меня влияние, но это нельзя представить себе как прямое задание». В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
Вологда, родина Гаврилина, потаённая за дождями и туманами, не спаслась от взращённых Шостаковичем авангардистов, как не спаслась от литовцев и ляхов, тогда хоть всё «пьяным образом творилось, а воеводы, подлецы, проспали»... Шостакович, Щедрин, Шнитке, Губайдулина, Денисов сошлись на афишах вологодской части фестиваля памяти Гаврилина в сентябре-октябре 2008 года. Таковы были предпочтения художественного руководителя мероприятия – главного редактора газеты «Музыкальное обозрение» (Москва) Андрея Устинова, ограниченные вовсе не тем грустным обстоятельством, что хороших исполнителей музыки Гаврилина (ему фестиваль посвящён) днём с огнём не найти. Журналист Наталия Серова на вологодском «Эхе Москвы» ругала Устинова, свирепствовала так, что Наталия Евгеньевна, вдова Гаврилина, участвуя в передаче, даже посочувствовала растоптанному суровым приговором Устинову, неизвестно для чего (нет авторитетов? деньги лишние?) приглашённому вологжанами.
Вологжане – подмосковная Сибирь, Москве в рот смотрят – решили не беспокоить капеллу Чернушенко или хор Минина, поющих старомодно, по-советски, и самолёты у них на сцену не садятся... Вместо них (назло им) приглашена была капелла Полянского, исполняла опус Шостаковича и Евтушенко «Казнь Степана Разина», – всё-таки не забывайтесь, так сказать, и нынешние правители России.
Безымянный автор анонса фестиваля писал, что праздник музыки в Вологде – «безусловный прецедент, ставящий гаврилинский фестиваль в один ряд с самыми известными мировыми музыкальными форумами». «Вологодская неделя», 11 сентября 2008.
Насчёт объёма музыки верно, звучала и классическая программа: Бах, Бетховен, Брамс, Вагнер, Шопен, Глинка, Чайковский, Рахманинов; исполнители – на любой не очень уж взыскательный вкус... Гаврилина из этого рассуждения, как топор из супа, вынули: в течение девяти вечеров фестиваля (памяти Гаврилина) ни одного вечера, посвящённого исключительно Гаврилину, не было. «Какой же он великий композитор?!» – подумали, наверное, многие зрители. Вдова Гаврилина покинула фестиваль, не дожидаясь окончания...
Что думала о том фестивале Наталия Евгеньевна, я спрашивать не решился... Проще включить видеомагнитофон. Наталия Евгеньевна в телевизоре! Читает свой дневник 1990-х годов.
«...[Эдисон Васильевич] Денисов на встрече музыкальной общественности [сказал] что «это музыка сомнительного свойства», и что «вообще от таких композиторов, как Гаврилин, только вред музыкальному искусству». Конечно, несколько дней Валерий не мог прийти в себя: «Я не борюсь за власть, никому никогда не перебежал дорогу, не занял ничьего места, и всё-таки – я мешаю...» телеканал «Культура», 17 августа 2004.
Конечно, сторонник традиций классики Гаврилин мешал! К власти – особенно страшно, к власти над умами – давно рвалась хищная накипь, underground, опора ожидавшейся «перестройки».
В 1979 году картину приоткрыл в докладе (пусть говорят, что текст изготовлен в Кремле) на съезде Союза композиторов СССР Тихон Николаевич Хренников:
«...Бесконечные глиссандо струнных инструментов, утомительные соло ударных, отсутствие малейшего движения в музыке, тематический материал, не дающий возможности для развития, – всё это производило весьма унылое впечатление. Анемичные эксперименты, отсутствие пусть ещё недостаточно зрелых, но серьёзных и масштабных замыслов…<…> Организаторы всевозможных авангардистских фестивалей правдами и неправдами заполучив только что написанные партитуры наших композиторов – любителей сенсаций, тут же включают их в программы и выдают за последнее слово советской музыки. Сами же авторы (замечу, члены нашего союза, музыка которых звучит у нас иной раз чаще, чем она того заслуживает) объявляются «неофициальными композиторами», якобы притесняемыми в Советском Союзе.
Вот передо мной программа одного из таких фестивалей, прошедшего весной (1979 года – А.А.) в Кёльне. Название у него довольно претенциозное – «Встреча с Советским Союзом». <...>в программе фестиваля оказались в основном те, кого организаторы сочли достойными называться советским авангардом: Е. Фирсова, Д. Смирнов, А. Кнайфель, В. Суслин, В. Артёмов, С. Губайдулина, Э. Денисов (получили прозвище «хренниковской семёрки» – А.А.). Картина несколько однобокая, не правда ли? Примерно такую же картину представляет программа недавнего биеннале в Венеции… «Советская культура», 23 ноября 1979.
И вот почти все названные имена стоят на афише гаврилинского фестиваля!
Наконец явилось то, что у Горбачёва называлось: процесс пошёл. Близкого по взглядам «хренниковской семёрке» Николая Каретникова спросили:
«А представим себе, что вы – те, кто недавно ещё сидел в подполье, – становитесь сейчас у руководства Союзом [композиторов]…» «Этот процесс уже начался, – отвечал Каретников. – Я, например, избран в правление». Н. Каретников. «Огонёк». № 1, 1990.
В 1990 году с Хренниковым, номинальном вождём, уже не считались, ибо КПСС отходила в тень, упомянутый в «семёрке» Денисов избран был секретарём Союза композиторов, президентом Ассоциации современной музыки; основой АСМ-2 стала та же «семёрка».
АСМ и РАПП в 1920-е годы русскую культуру загнали было в подполье, но Сталин указал места всем, кому – в красном углу, кому – у порога. Теперь наследники идей АСМ прошли в монастырь советский, требуют: пусть монахи перепишут «красных богов» личинами чертей! И – представьте – многие «монахи» перестроились, пишут, высунув языки...
Сторонники истины, сочувствующие проигравшей Русской партии, есть даже за рубежом.
«...итальянский дирижёр Пьетро Ардженто: «Я бы учредил специальную награду для главного защитника русской советской музыкальной культуры. Ни в одной стране мира классическая музыка не пользуется таким почитанием, как в СССР. И в этом заслуга Тихона Хренникова, который сумел оградить её от опошления и профанации». <…> Будучи, по сути, не более чем профсоюзным боссом, он сумел повлиять на большую политику <…> его слова даже сейчас звучат очень уместно: «К искусству у нас несерьёзное отношение. Процветает дилетантизм. Но за красивым видом не скроешь фальшивых нот. То, что звучит по телевизору, – это мусор». «Аргументы и факты». 10. 06. 2018.
Хренников, глава «большого союза», оставался неприкасаемым. Республиканскому союзу свобод дали побольше, и к очередному съезду в 1973 году «семёрка» разрослась настолько, что простым голосованием свергла громоподобного Свиридова, который сменил было Шостаковича по просьбе самого Дмитрия Дмитриевича, чтобы держать музыкальный плебс в узде. Свиридов только что написал кантату на стихи Есенина «Деревянная Русь», делегация ленинградцев по дороге на съезд уже в поезде консолидировалась под лозунгом «Покончим с «Деревянной Русью». Могли бы кричать: «Покончим с Пиночетом!» Путч в Чили и съезд композиторов России чуть разошлись во времени; тёмные очки слепнущего Свиридова не страшили заговорщиков, знавших о своём численном превосходстве; через десять лет похожие идеи доминировали в масштабах всей страны, фантастически, легендарно одураченной...
Свиридов записал в заветной тетради: «К власти пришла <…> «щедринская партия», в основном далёкая от национальных почвенных традиций в музыке…»
Щедринцы пробыли у власти в СК восемнадцать лет, пока не пал СССР... Политическое лицо Щедрина выявилось в 1989 году, на съезде народных депутатов СССР он вошёл в Межрегиональную депутатскую группу вместе с Ельциным, Сахаровым, Собчаком... «...Сахаров и Ельцин были совершенно несовместимыми людьми, – вспоминал Гавриил Попов. – Я думаю, большую роль сыграло предложение Сахарова. <…> Не искать то, что нас позитивно объединяет. На это годы уходят. Выделить только то, что нас объединяет в отрицании. Все мы против власти КПСС...» Википедия.
Родион Константинович Щедрин – внук священника в городе Алексине, сын тульского семинариста, в двадцать два года стал членом союза композиторов и с того времени попал под влияние салона Лили Юрьевны Брик; Лиля познакомила Щедрина с Плисецкой, рекомендовала Александру Зархи, который готовился снимать фильм «Высота». (Текст песни – Владимир Котов).
Не кочегары мы, не плотники, / Но сожалений горьких нет…
С тех пор Щедрина стали готовить в музыкальные «монтажники-высотники», и рояль «Бехштейн» в салоне Лили Юрьевны Брик первым узнавал эти замыслы.
«Машина КГБ ездила за мной. Ему сказал крупный работник ЦК: «У вас роман с Плисецкой? Это помешает вашей жизни…» Жизнь была такая…» – вспоминала Майя Михайловна Плисецкая в дни своего семидесятилетия. телеканал «Культура», 1 ноября 2009. Возможно, что другой «крупный работник», предвидя 1990-е годы, сказал Щедрину и Плисецкой, чтобы чихали на всё, потому что их – внутренних эмигрантов – ожидает в России «светлое будущее»...
«...Нет теперь у меня ни одного интервью, где не спросили бы – почему Вы не остались на Западе? Постараюсь ответить всем, самой себе в том числе, почему я всё ж не убежала… Воспитание моего поколения было таковым, словно мы на фронте, идёт война – свои и враги, мы воюем. Бегущий в стан к врагу – предатель. Кара перебежчику – возмездие. Об этом вопили все фильмы, пьесы, радиопередачи, газеты. Когда я спросила свою мать, почему в 34-м – ведь вы были в Норвегии всей семьёй – не остались с отцом на Западе, та ответила мне:
– Если бы я только заикнулась ему об этом, он бросил бы меня с детьми в ту же минуту. Миша никогда не стал бы предателем. (Предположение основательное: отец Плисецкой на хозяйственные должности перешёл из ЧК – А.А.) <…>
Открыв для себя Америку в 1959-м – как бы ни была я отягощена надзором и слежкой, репетициями и спектаклями, – у меня достало разума понять, что американцы – свободные люди, а мы – невольники. Что их жизнь – в достатке, наша – в бедности. У них – удобства, у нас – тяготы.
И что же – сразу бежать в полицию просить политического убежища? В Москве родня. Им за меня отыграется. В Москве Щедрин. Он вроде заложник. Я считаю дни до нашей встречи. Да возьму и побегу за комфортом? <…> Но манили, искушали меня каждый раз... <…> В Лондоне мне было сделано и вполне серьёзное предложение. Фонтейн представила меня господину, назвавшемуся мистером Сомером. Он бойко, хоть и с сильным акцентом, говорил по-русски.
– Вам не хотелось бы заключить контракт в Англии, скажем, лет на пять? В год Вам будут платить…
Мистер Сомер назвал сумму, неправдоподобную для моих московских ушей.
– На пять лет? А как же Щедрин? Я его не брошу…
– И для него мы что-нибудь подыщем. Ну как?.. Остаётесь?
Ох, уж эти секретные службы. А может, он тоже из… С Лубянки?.. Запутали бедную балерину.
Таких мистеров Сомеров было у меня впереди ещё много. Очень много!
<…> Но жизни без Щедрина я представить себе не могла. Даже в хрустальном замке на каких-нибудь Канарских островах. И совесть была одной из причин, почему я не осталась на Западе. <…> Мешает или помогает это чувство людям жить? Из сегодня вижу, что проку в нём мало. Наглые люди процветают и благоденствуют. Совестливым живётся куда труднее <…> Может, следующие поколения заживут вольно и просто, как журавли и лебеди? Без виз, прошений, выездных комиссий, печатей, идиотских лимитов дней, муторных анкет?.. <…> И тогда, может, не будут корчить из себя национальных героев <…> вовремя уехавшие, сбежавшие да просто расторопные, а теперь возвернувшиеся <…> лопающиеся от величия собственного героизма?..»
М. Плисецкая. «Читая жизнь свою...» М. АСТ, Астрель, 2010.
Последняя фраза – не про Вишневскую ли с Ростроповичем?
Похоже, что мемуары Плисецкой, как и записки Вишневской, писал Солженицын, синхронно, за Вишневскую – правой рукой: у неё стиль бабьей истерики, за Плисецкую: левой рукой – истерика только закипает. Но нет, это неправда, косноязычному, ему слабо было бы отлаиваться по-ихнему...
Умерла Плисецкая на 90-м году жизни в мае 2015-го в Германии, имея, как и Щедрин, литовское гражданство, но прах её завещала соединить с прахом мужа и развеять – над Россией...
Конец второй части.
Использованы отрывки книги : "Александр Алексичев. "На роду написано". Вологда, "Арника", 2018.