Николай Романов гордился своей царской фамилией. И именем царским тоже гордился. Надо сказать, что и отчество у него было «Николаевское» - Александрович. Единственного сына он назвал Алексеем, несмотря на опасения жены по поводу уготовленной судьбы, отягощённой редким наследственным заболеванием, которым, как известно, страдал царевич Алексей.
Насчёт заболевания Николай объяснял ей так: «Вот если бы тебя Александрой звали, а ты - всего лишь Ольга у меня, княгиня». Да он так и обращался к ней - Княгиня, а чаще ласково - Княженька. А Николая она звала Царюшка или Царька, по принципу распространённого в семейных отношениях Зайки.
На работе все с пониманием относились к явлению Романова и звали его просто - Царь, или Второй, или Николашка, смотря по ситуации. Выглядело это примерно так: «Здорово, Царь!», «О, Царь пришёл!» - или: «Второго не видел?» - или: «Я за Николашку работать не буду». В общем, в глаза - Царь, а за глаза - по настроению.
Сжился Николай с этой царской ролью. Или, может, немного того - сдвинулся. Но тогда получается, что все вокруг тоже сдвинулись, исполняя роли подданных. Ну, смотрит Николай на мир глазами царя, ну, светятся глаза его каким-то особенным блеском, может, это корона бликует. А как «царь» кто скажет - искры так и сыплются, и улыбка у Николая появляется такая добрая, снисходительная, как будто на деток малых смотрит-умиляется.
Получается, за Николаем никаких странностей особых замечено не было. Любит человек быть в центре внимания, что тут плохого. Анекдоты рассказывает не всем понятные, задачки математические задаёт. Вот, например, такая задачка. Бутылка с пробкой стоит 11 копеек. Сколько стоит бутылка без пробки, если известно, что бутылка на 10 копеек дороже пробки? Задаст задачку и смотрит многозначительно на коллег, ждёт, когда все разгадают. И никакой подсказки не даст, проси не проси: «Думай», - говорит, и всё тут.
Неумолимый он у нас насчёт задачек. А насчёт женщин он вот что выдумал. Говорит, мол, все красивые женщины делятся на мытую сытость и сытую мытость.
Вот, например, кадровичка Чернобровкина, или, как он её называл, Белоресничкина, в его раскладе получалась мытой сытостью. А секретарша Грязнева, несмотря на фамилию, имела в себе больше свойств мытости, чем сытости, и попадала под разряд сытой мытости.
Сначала все думали, что сытая - это толстая, но Грязнева была упитаннее Чернобровкиной, а что касается мытости, то обе производили впечатление ухоженных, мытых дам. И никто, кроме Романова, не мог разглядеть эту тонкую грань между мытой сытостью и сытой мытостью.
А Романов вздыхал и говорил, что это надо чувствовать, как поэзию или прекрасную классическую музыку. А умом тут не рассчитаешь, сердцем надо. И сердце его начинало учащённо биться, когда он заходил в отдел кадров и смотрел на Чернобровкину.
Вот и сегодня он заглянул в отдел кадров, чтобы расписаться за какой-то приказ. Но сердце его билось ещё с раннего утра или с ночи, с самого сна, потому как приснился ему жуткий сон, и проснулся Романов весь в слезах. И Княженька напуганная ахнула: «Царька! Приснилось чего?»
А приснилось ему вот чего. Свержение царя. То есть не какого-нибудь там царя, а лично его романовской персоны. И даже не свержение, а извержение. Ведь сидел Романов на вершине горы в позе лотоса и медитировал, чего отродясь в реальной жизни не делал. Вдруг задрожала гора, загудела, грохнула и вырвалась лавой, взметнув Романова вверх метров на сто, как ему показалось от тихого ужаса, а точнее, нетихого ужаса.
И огонь прошёл сквозь тело Романова: от пятой точки до самой маковки, откуда и вышел себе восвояси в открытое небесное пространство в виде молнии. И ударила молния Романова кулаком по башке, и кто- то сердито молвил: «Нет боле царя в тебе!»
От этого сильного впечатления полетел Романов вниз, упал и заорал горько и торжественно, как новорождённый. И потом ещё минут пять всхлипывал, уткнувшись в родные груди жены.
И что произошло с ним в этом сне, разумными словами объяснить Романов не мог. Все его объяснения сводились к «ну, это, понимаешь, как его, как будто ух!».
С тем и пошёл на работу. Инженера по технике безопасности встретил, тот и сказал ему в кадры зайти. Вот он и зашёл в кадры, и прямо к столу Чернобровкиной. А на её месте в кресле мужик какой-то сидит: сам огромный, голова маленькая, причёска свободного художника, и усики, как у кота, торчат. Сидит серьёзный, что-то пишет. И Романову даже померещилось, что пишет мужик не ручкой, а пером, как в старину писали.
Уселся Романов напротив на стул для посетителей, да и заглянул в листок: «Заявление», - успел прочесть Романов. А тут и Чернобровкина появляется.
- Знакомьтесь, - говорит она Романову, - это наш новый царь.
- К-к-какой ещё ц-ц-царь? - с трудом произнёс Романов.
- Пётр Алексеевич Романов! Пётр Первый! - надменно произнесла Чернобровкина, как будто хотела уесть Николая Второго.
- Пётр Алексеевич, - подтвердил мужик и протянул Романову увесистую ладонь.
- Николай, - выдохнул Николай. - Просто Николай, - добавил Николай и схватился за сердце.
Следующий месяц Николай провёл в больнице, а потом ещё дома на больничном держали. В это время он и занялся ремеслом - резьбой по дереву, его ещё когда-то дед учил, от чего теперь его было не оторвать. Заказы появились.
А когда у них второй сын родился, Николай настоял, чтобы Данилой назвали, ну, чтобы Данила-мастер был.
Кто сказал «Царь»? Про царя - ни слова!