Это, конечно, был шок. Самый настоящий. И такой сильный, что впервые за долгое время она серьезно размышляла о том, как теперь выстраивать и переформатировать собственную вселенную, в которой ей было так хорошо и так уютно.
Нет-нет, она не была зависима от соцсетей, по крайней мере она так считала. И тем не менее, едва открыв глаза, она привычным движением касалась знакомых иконок, щурясь спросонья от яркого света экрана.
Её не интересовали лайки или комментарии, нет. Это было другое. Она перечитывала вновь и вновь собственное звучащее слово. Иногда удовлетворенно вздыхала и откидывалась на подушку, а иногда морщила лоб, нажимала кнопку "редактировать" и меняла... меняла... меняла.
Когда-то это было проектом. Склонная к многослойной и сладкой образности, к тяжеловесным многоуровневым предложениям, она отчаянно мечтала научиться легкости и непринужденности слога Чехова или Булгакова. Но сама всегда со смехом называла себя "Толстовцем" и знала, что лучше всего ей удаются глубокие философские "размышлизмы", от которых у редких читателей через пару абзацев сводило зубы.
Запрещенная отныне социальная сеть стала для нее и тренажёром, и настоящим спасением. Изначально заточенная под очень короткие тексты, сеть приняла её в свои интерактивные объятия, и начала перевоспитывать.
Это была любовь с первой буквы. Настоящая творческая глубокая любовь и полное взаимопонимание. В её жизни опять появились исписанные ежедневники, черновики на обрывках рабочих программ и салфетки из кофеен наискосок разрезанные какой-то внезапной мыслью.
Она вошла в тот возраст, когда деятельное участие в жизни постепенно сменяется глубокомысленным наблюдением и анализом, и этот анализ отныне перекочевывал на страницы её бесконечных дневников. Укрывистым почерком хорошей учительницы она фиксировала зыбкость и временность окружающего мира. У нее получалось сложно и громоздко. Но социальная сеть искусственно ограничивала её в количестве знаков, и громоздкую вдумчивость пришлось безжалостно сокращать.
Через пару месяцев она уже знала, что в заветное цифровое окошко входит от силы две с половиной рукописные страницы ее ежедневника, а сами ежедневники стали похожи на синие полотнища с диковинным рисунком букв и разнонаправленных линий правок, вставок, переносов и перечеркиваний.
На недоуменные вопросы окружающих она отшучивалась:
- Учусь писать кратко.
И делала какое-то неопределенное движение плечом и головой, которое должно было сообщить собеседнику о незначительности её затеи. Но сама она не могла не замечать, что тексты ее постепенно приобретают лёгкость и точность, что слог теряет архаичность, и обретает изысканную легкомысленность и прозрачность.
- Учитесь писать кратко! - Говорила она своим ученикам через год, когда её цифровые заметки разлетались по системе образования, вызывая отчаянные споры или безудержный восторг.
А иногда телефон взрывался знакомым номером ,и голос начальницы, которая практически заменила ей мать, со смешанной интонацией восторга, гордости и любви тянул в трубке:
- Слушай, то, что ты написала - это так сильно! Я вот тоже об этом думаю, но как? Как можно это взять и просто выразить?
У неё не было ответа на этот вопрос. Она по-прежнему считала себя скорее подмастерьем, но сердце, требовавшее писать, и ум, жаждущий гармонии и красоты, наконец пришли хоть в какое-то согласие.
Мартовская новость стала шоком.
До обеда её никто не трогал. Муж и дети, проходя мимо её комнаты, видели только сосредоточенный затылок, мерцающий экран и звук клавиш, которые копировали из сети в текстовый документ бесчисленную вереницу ее заметок о жизни, книгах, музыке, литературе, о детях, о домашних животных, о Родине, политике, о друзьях, о врагах - обо всем, чем так богата человеческая жизнь на заре её пятого десятилетия.
Когда сизые весенние сумерки спустились на крыши многоэтажек, а звук компьютерной клавиатуры разбавился телефонными переговорами и стуком коклюшек, муж принес ей чашку кофе, уселся в кресло у окна и набил трубку.
- Это не конец света. - Произнес он, выпуская к потолку облако дыма, пахнущего вишневыми косточками.
Они были женаты больше двадцати лет, вырастили четверых детей и уже давно не отделяли себя друг от друга. Это рождало множество шуток на тему "плоть едина" и то особенное взаимопонимание и чувство момента, которое бывает только между очень близкими людьми.
- Ты не понимаешь.
- Объясни.
- Это было больше чем социальная сеть. Это был мой мир. Мой внутренний мир. Я могла туда пускать близких. Я могла его показывать тем, чье мнение или отношение хотела изменить. Я могла говорить о том, о чем не могу сказать людям в глаза. Это была моя трибуна. Это был мой инструмент. Моя скрипка.
- Ты всё скопировала? - муж задумчиво смотрел в потолок, куда улетали аккуратные кольца дыма
- Скопировал-то я всё. Но ...
- Это в общем-то главное. Главное, чтобы это не потерялось.
- Ну а что теперь?
- Теперь всё будет по-другому.
- Мне пятый десяток лет. я не хочу по-другому.
-ВПН? - в его голосе послышалось ехидство.
- Пустые банковские счета? - в тон ему ответила она.
Оба засмеялись и замолчали. Говорить было не о чем. Сумерки окутывали комнату, обходя лишь холодный свет экрана. Остывал нетронутый кофе. Оголтелая весна за окнами перестраивала на свой лад фонарные столбы и черные контуры деревьев. Залетавший в форточку ветер пах выжженной степью, морем, солнцем и распаренной землёй. И в этой праздничной суетливой растрепанности почти терялась тревога сегодняшнего дня. И только гул круглосуточного новостного канала, доносившийся с кухни, напоминал им обоим, что они часть удивительного поколения, которым дважды довелось жить в эпоху перемен.
Возможно здесь, дорогой читатель, ты хотел бы услышать, как потянулись ее безрадостные дни без соцсети. О её душевных терзаниях, сомнениях, о её глубокой и верной любви к Родине, которая в мгновение ока наполнила её ненавистью к запрещенным ресурсам и непримиримостью по отношению к тем, кто включил VPN и продолжил жить как ни в чем не бывало. Но на самом деле жизнь, гораздо проще устроена, чем о ней принято думать, и в этой-то простоте заключена вся её сложность.
- Учитесь писать кратко. - Говорила она через неделю своим ученикам. - Возьмите тетрадь и ведите дневник. Записывайте туда всё, что волнует и тревожит вас. Описывайте всё, что видите и всё, что с вами происходит. Поставьте себе искусственный барьер: не больше двух страниц. Старайтесь уложить в этот объем даже самую сложную мысль.
И потянулись дни обычной жизни. Уроки, тетради, кружева и заветные две странички в ежедневнике под вдохновение.
Она совершенно по-бабьи, по-русски, оплакала прошлое и, утерев лицо рукавом рубахи, погрузилась в настоящее, умудряясь находить в нем и вдохновение, и смысл, и красоту.
Уход из цифрового пространства отбросил ее на двадцать лет назад. И внезапно для самой себя на эти самые двадцать лет она помолодела. Она уезжала с ежедневником и штативом в старинный Середниковский парк, и часами смотрела, как пробуждаются к жизни корабельные сосны и чернеющее под поздним льдом озеро.
О как я бесконечно всё люблю!
И строгий дом, подобный кораблю
С поднятыми на соснах парусами...
Записывала она леденеющими пальцами и пыталась поймать в объектив сразу и величественный особняк, и не менее величественные сосны.
- Ты знаешь, - говорила она мужу, задумчиво помешивая на сковородке нашинкованную морковку, - я оказывается за своим цифровым окном столького не замечала. Я вот сегодня приехала в Середниково, закрыла глаза и прям увидела, как маленький Лермонтов, сбежав от бонны или няньки, прям в эти огромные окна в сад вываливается, опрометью по лестнице слетает и с размаху - в воду... а за ним бегут, бегут, его зовут на всех языках....
- Ты кажется говорила, что Лермонтов был ужасным человеком.
В глазах мужа плясали огоньки смеха. Он любил эти споры, любил её воодушевление, любил эту простую кухонную окололитературную философию.
- Нет, погоди, я же не о том, - не замечая подвоха, она даже развернулась с деревянной лопаткой в руках, - я тебе о серьезных вещах, это он потом стал ужасным, а дети все прекрасны. Я увидела мир, понимаешь, пространство! Там был свет, цвет, воздух, топот ножек...
- Опиши!
-Опишу!
- Только не сейчас. Морковка подгорит.
И она писала. Она писала давно уже не по две страницы. Иногда получалось плохо, иногда сносно, но не писать она уже не могла.
Когда пришло лето, внезапно пробудилась запрещенная сеть. Что там сделал провайдер ее домашнего интернета, что все ее странички снова стали доступны, она не знала, зашла случайно и зависла на целый день, перечитывая ленту последних четырех лет.
Вечером, она вышла из своей комнаты, положила на стол раскаленный телефон и забралась в кресло с яблоком и книгой. Настоящей бумажной книгой. Её автор умел создавать пространство... наполненное запахом, светом, воздухом. Она беззвучно шелестела страницами, иногда прикрывая глаза и пытаясь воссоздать в голове какие-то картины и детали. Она читала до темноты, пока буквы не стали сливаться с белесым полумраком страниц. И ушла спать, оставив на столе не нужный больше телефон
#литература
#рассказ
#творчество #давидалимывашисанкции