...Однако на другое утро, при скупом свете солнца, он только смутно помнил ночное происшествие. Он не чувствовал ненависти к незнакомцу, так как повод для неё ускользнул из его памяти. А молодой человек тотчас начал ему помогать и уже не выползал из подвала. Обоих работа словно приворожила.
Люди вдруг заметили, что во дворе живёт ещё один мастер и работает он гораздо быстрее и искуснее, чем их привычный благодетель. Может, родня,— решили они и тут же поверили, что так оно и есть. Они уже не осмеливались приставать с работой к смышленому и сильному парню, как приставали к его придурковатому дядюшке. И платили они ему довольно прилично — иной раз американскими сигаретами, иной раз продуктами или полезными мелочами. Мастеров было мало, а беженцев, селившихся в развалинах, очень много. И каждый был рад, что не гаснет в подвале огонь паяльной лампы, и каждый был готов сходить куда- нибудь вместо мастера или постоять за него в бесконечных очередях в различные учреждения: пусть лучше тем временем починит какую-нибудь нужную вещь, а то без неё как без рук. И оттого, что работа его была нужна, он начал понемногу получать то, что ему было нужно.
Торговля уже давно ожила. В их квартале процветал чёрный рынок, проступивший, словно гной, из развалин. Молодой человек вскоре настолько осмелел, что прямо требовал: носки, колбасу, кашне.
Иногда он всматривался в то, что его окружало: теперь здесь уже не было голо и пусто, повсюду кишели и копошились люди. И в голове у него кишели и копошились мысли, но по-прежнему и внутри и вне его была пустыня.
Иногда он внимательно глядел на Германа Мюллера, и на лице его появлялась гримаса отвращения. А Мюллер никогда не сердился на своего сожителя, словно тот на самом деле был ему сын или племянник.
Так же, как некогда старик Мюллер утвердился здесь с помощью соседей, видевших в этом прямую пользу для себя, а потом попал в различные списки и оформился в управлениях, которым был подчинен этот квартал,— как-то само собой закрепился здесь и молодой человек. Казалось, люди в этой мучительной неразберихе после едва окончившейся войны прямо помешались на всяких регистрациях и оформлениях, будто внесение в список обеспечивало им сохранность тела и души.
До сих пор молодому человеку удавалось всякий раз отвертеться от всего, что было ему особенно тягостно. Но однажды в подвальном окне появилось тускло-бледное лицо без возраста, с жёсткими глазами. Обладатель его велел парню выйти к нему наверх и проворчал, что вот, мол, анкета до сих пор не заполнена. И я, как сосед, сказал он, рискнул взять её домой, хотя там и сказано, что это сурово карается. Сосед положил листок на выступ стены, придавив его обломком кирпича, извлечённым тут же из кучи щебня. Молодой человек вылез во двор. Он взглянул на анкету. Вокруг слонялось без дела несколько жильцов. Кто-то протянул ему чернильный карандаш.
Он подумал: надо поскорее что-нибудь написать... В голове была пустота. Он прочёл напечатанные на листке вопросы: имя и фамилия, место рождения, возраст, семейное положение, профессия, партийная принадлежность, воинская часть. Но ему ничего не приходило на ум. Он тупо смотрел на пустые графы, которые надо было заполнить. Ему казалось, что всё надо было бы впихнуть туда — и эти горы обломков, и предвечернее небо, такое же тускло-бледное, как и лицо соседа без возраста, и чужие противные лица вокруг него, и жестянщика, пялившего на него глаза из подвала, и свою молодость, и войну. Он поднял голову и уставился на все эти лица, и все лица уставились на него... Продолжение в следующей статье.
➡️ ВСЕ ЧАСТИ ПОВЕСТИ ТУТ ⬅️