...Спекулянты скапливались на углах тёмными кучками. Раздался свисток. Сначала — их собственный сигнал тревоги. Затем, ещё довольно далеко, полицейские свистки. Первый же свисток смертельно испугал молодого человека. Спекулянты разбежались, потом опять стали скапливаться кучками на углах других улиц.
Берг продолжал:
— Это было незадолго до того, как все рухнуло. Пришёл последний приказ. Вам-то ничего, вы тут же смылись, а мы оставались до конца. Нам пришлось окончательно очистить ваш завод. Отряд особого назначения. А всё-таки я, как видишь, уцелел!
Площадь была пуста и безлюдна. Они всё шли, а ей, казалось, конца не будет. Две колокольни словно висели на своих шпилях в вечернем небе. Сама церковь сливалась во мгле с развалинами города. Гейнц, который снова звался Рецлов, вспомнил всё. Вспомнил он и Берга. Он когда-то видел именно Берга в своём воображении так отчетливо, хотя двух слов с ним не сказал, что настоящий Берг теперь, когда они встретились, как-то даже поблек.
Тогда, в момент эвакуации, сидя уже в вагоне, перед тем как начался кромешный ад, Рецлов и его спутники толковали между собой: «Чего этим типам ещё нужно у нас?»—«Что они сделают с рабочими?»— «Отбивную котлету!» — «Ведь у нас на три четверти иностранцы — поляки и русские». — «Скажи спасибо, что во-время убрался оттуда». — «Они сейчас тоже под обстрелом». — «Иностранцы-то, может, и удерут...»— «Может да, а может нет...» — «Ну, их живо прикончат».
Пути были забиты составами. Поезд не мог двинуться с места. Их непрерывно обстреливали. Выскочить из вагона было бессмысленно, оставаться — тоже. Пришёл конец и тому, кто сказал — «может, и удерут», и пришел конец тому, кто сказал — «ну, их живо прикончат».
Уцелело только четыре-пять человек. Рецлов, которого теперь звали Гейнцем, добрался до Берлина. Он решил переодеться у матери и куда-нибудь смыться. Но дом разбомбили. Он так и не узнал, жива мать или нет. При виде каждого русского мундира у него мороз пробегал по коже. Точно вся эта армия пришла только за тем, чтобы ему отомстить.
Теперь-то он понимает, как был глуп. Кто мог его опознать? Как? По каким данным? Татуировки на руке нет. Он вступил в эсэсовские войска в последний год войны.
Сейчас пожар войны уже догорел. Правда, он ещё чадит и засыпает пеплом половину земного шара. Тысячи городов лежат в развалинах. Земля пропиталась кровью. По ней проходят изнурённые армии и беженцы — кучками и огромными толпами. Из тюрем и концентрационных лагерей заключенные двадцати-тридцати национальностей возвращаются домой. И как раз в последние месяцы, вызывавшие в нём такую тревогу, он имел меньше всего оснований для страха. Ведь свидетелей не было. Он думал: распоряжение, которое мне сообщил Мельциг, я обязан был передать дальше. Таков был приказ. Таков был мой долг. И не потому, что я передал это распоряжение, завод был очищен. Подумаешь, начальник! Заместитель заместителя! Что особенного я совершил? Сравнить с Бергом — пустяки. Сравнить со всеми остальными — то же самое. И почему именно меня должны были заметить?
На сердце у него сразу полегчало. Но радости от этого не прибавилось. Напротив. Ощущение бессмысленной пустоты всё росло, словно вместе со страхом он потерял и вес, стал теперь легче пёрышка и кружится в пустом воздухе точно блеклый лист. Как все это легковесно! Для чего я спасся? Фюрер умер. Империя погибла. Я тоже погибну. Так или иначе.
Берг вывел его на какую-то улицу. Она была запущена, но не разрушена... Продолжение в следующей статье.
➡️ ВСЕ ЧАСТИ ПОВЕСТИ ТУТ ⬅️