Можно бесконечно смотреть на то, как течет вода, как горит огонь, и на то, как агрессоры всех мастей пытаются отстоять свои права, которые, как им кажется, ничем не должны отличаться от прав обычных людей.
Вот под статьей «Почему нас не хотят больше видеть?» комментатор пишет: «Только вот от этого веет фашизмом, вы не находите. Сегодня вы дискриминируете один из народов, а завтра... не обессудьте.. это коснётся и дискриминаторов».
Все вроде бы верно, если бы не одно «но» - в статье идет речь о праве людей не пускать кого-то в свой дом. Это право – базовое право любого человека, и ничего общего с тем явлением, о котором говорит комментатор, оно не имеет. Право не пускать кого-то в свой собственный дом – это никакая не дискриминация. В своем собственном доме человек может делать, что его душе угодно. И если он не пускает кого-то, он вовсе не причиняет этому кому-то вред, не лишает его жизни и здоровья, не наносит ему увечий, не унижает его человеческое достоинство. Он просто не хочет с этим кем-то общаться, и причины этого совершенно никого не касаются.
Почему человеку кажется, что если кто-то не пускает и не приглашает его в свой собственный дом (не кафе, не на стадион, не в автобус, не в какие-то общественные пространства) – это дискриминация? Да потому, что он – агрессор, и не признает за другими людьми право на личное пространство, право на приватность. Уютные, чистые квартиры и дома других людей он считает каким-то таким общественным пространством, типа торгового центра, который по определению должен быть доступным для всех. И что он, агрессор, имеет полное право прийти в этот дом, по-хозяйски развалиться там на плюшевом диване, покушать семечки, сбрасывая шелуху прямо на бежевый ворсистый ковер. А хозяин потом за ним уберет – это же его прямая обязанность агрессора обслуживать.
Право на приватность и на частную жизнь не признается и не принимается агрессорами так, как будто оно и не существует. Его и не существует в этой агрессивной парадигме. Потому что суть любой агрессии – это самое право на приватность постоянно нарушать. Если агрессоры это право признают и начнут уважать, то моментально перестанут быть агрессорами, так как разрушится базовый, институциональный признак агрессии.
Так как агрессор право на личное пространство не уважает и не признает, любая попытка отстранить его от этого пространства, конечно, воспринимается им как дискриминация. Он ведь не связывает этот «отказ от дома» со своим собственным поведением. Он не думает о том, как возобновить и восстановить отношения, и что ему для этого нужно сделать – например, перестать вламываться в чужие дома, грабить их и разрушать, мусорить и съедать всю еду из холодильника. Что надо попросить прощения, например, и пообещать так больше не делать. Починить все сломанное и заполнить холодильник свежей едой.
Помимо того, что агрессор не признает чужое право на приватность, свое право на агрессию он считает незыблемым, и поэтому не понимает, почему это вдруг он должен от нее отказаться, чтобы его начали пускать в чужие дома. Он не думает, что делает что-то плохое, потому что внутри он уже разрешил себе это делать, а значит – не признает это плохим. Плохой не он, вламывающийся в чужие дома, а плохие вы – те, кто по доброй воле его в свои дома не пускает. Себе он разрешает все, а вам – только то, что выгодно ему, и в этом суть любого агрессора, его отличие от нормального человека.
Дискриминируемого человека дискриминируют по признакам, которые он не в силах изменить или не в силах от них отказаться, не отказываясь при этом от собственной личности – полу, расе, нации, ориентации, религии, убеждениям, принципам. Агрессор отличается от такого человека тем, что свое собственное агрессивное поведение он изменить может, и может начать выстраивать с другими людьми нормальные, человеческие отношения, полные вечеринок и приглашений на барбекю. У агрессора есть выбор, и именно за этот выбор он несет ответственность – и это совершенно точно не дискриминация.