ПРОЛОГ. Имя Черубина - от слова "херувим".
Неожиданно произошедшая в моей ленте поэтическая пикировка (см.: https://zen.yandex.ru/media/id/60d8ca5e123d9558584b80e3/62f824c2958adf24db54d6b7) косвенно напомнила мне романтичнейшее событие Серебряного века. А именно, таинственную литературную мистификацию 1909 года.
Я уже писал об этом событии, хочу ещё раз напомнить вам.
Надо знать, что поэтическая атмосфера того времени была наполнена ароматами символизма. Эти ароматы замешивались на эстетике рыцарства, конкистадорства, дальних странствий и благороднейших подвигов. Самое меньшее, чем мог удовлетвориться поэт-символист, это обратить свой взор на Африку и электризовать своё творческое воображение мнимыми опасностями поединка с жестокими хищниками тамошней саванны.
Но самые невероятные сюжеты теряли смысл, если в них отсутствовало главное - Любовь. Она должна была быть "испепеляющей" и похожей на вспышку молнии. Только зола такой любви давала творческие всходы.
Хилые и слабосильные поэты-декаденты томились ожиданием своих Муз. На всех не хватало. Требования были слишком высокие.
Дальнейшее изложение начну с конца истории.
Зимой 1909 года вся общественность Петербурга была взбудоражена неординарным происшествием – стрелялись два поэта, Волошин и Гумилёв.
Следствие по делу этой дуэли велось практически год и постановило: Гумилева, как подавшего повод к дуэли, приговорить к максимальному наказанию – семи дням домашнего ареста, Волошина – к минимальному, одному дню домашнего ареста.
Эта дуэль вызвала самую оживлённую реакцию тогдашней жёлтой прессы. Юмористическим комментариям не было конца.
Называли это событие «Второй дуэлью у Чёрной речки», иронизируя по поводу ассоциаций с Пушкиным (дело состоялось в Петербурге).
Находили особо забавным тот момент, что стрелялись поэты-декаденты. Люди сугубо гражданские и далёкие от полей брани. Коим более соответствовало бы колоть друг друга гусиными перьями и разбрызгивать чернила, а не кровь.
Смеялись над секундантом Волошина – Алексеем Толстым. Якобы тот прятался за медицинский ящик, не доверяя неопытным стрелкам и опасаясь попадания пули в него.
Немедленно получила самое широкое распространение история с потерянной Волошиным калошей. Дескать, по пути к ристалищу он увяз одной ногой в снегу и оставил там калошу. И, не сговариваясь, все переиначили имя Максимилиана Волошина на «Вакс Калошин».
В чём заключалась причина этих событий?
Дуэль состоялась из-за женщины, писавшей стихи. В литературных кругах она стала известна под маской таинственной Черубины де Габриак, буквально ставшей поэтической сенсацией в 1909 году. Будущие же дуэлянты познакомились с ней как с начинающей поэтессой Елизаветой Дмитриевой, некрасивой, но необыкновенно обаятельной и влюбчивой девушкой, быстро покорившей их сердца. Летом 1909 года Дмитриева приехала в гости к одному поэту, Волошину, в сопровождении другого, Гумилева. Неловкая ситуация требовала разрешения, которое после некоторых душевных метаний и сомнений было принято: Гумилева попросили уехать, а Дмитриева осталась у Волошина. Именно тогда ими и была придумана самая яркая мистификация Серебряного века – Черубина де Габриак.
Мифическая биография Черубины включила аристократическое испано-французское происхождение, необыкновенную красоту и трагическую судьбу, уединенное существование и страстную религиозность. Стихи Дмитриевой под псевдонимом были отправлены в редакцию начинавшего свою деятельность журнала «Аполлон», и вскоре тайна Черубины завладела умами всего Петербурга. Волошин наслаждался произведенным эффектом, а ничего не подозревающий Гумилев продолжал страдать от неразделенной любви к Дмитриевой. Здесь надо отметить, что такие неудачи преследовали Гумилёва постоянно и очень ранили его самолюбие.
Злым гением Черубины-Дмитриевой стал немецкий поэт, сотрудник «Аполлона» Иоганнес фон Гюнтер. В порыве увлечения им поэтесса не только выдала тайну своего псевдонима, но и рассказала о непростых взаимоотношениях с Гумилевым. Гюнтер доверия не оправдал: раскрыл литературную тайну и начал убеждать Гумилева в неохладевших чувствах Дмитриевой. 16 ноября Гумилев сделал очередное предложение Дмитриевой – и получил очередной отказ.
Взнервлённый Гумилев на очередном поэтическом вечере грубо отозвался о Дмитриевой. Он не ограничился литературной критикой стихов, а неприлично её обозвал.
На следующий день в редакции журнала «Аполлон» Гумилёв получил увесистую пощечину от Волошина. Картина была трагикомичная. Волошин отличался богатырской внешностью и пышным здоровьем. Щека Гумилёва немедленно вспухла. Тот кинулся было в драку, но его конституция не давала ему никаких шансов на успех. Гумилёв отличался миниатюрностью и хилостью. Литературные собратья развели соперников по углам и тут же были выработаны условия дуэли.
Волошин так вспоминал о дальнейших событиях.
«На другой день рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Черной речки - если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то, во всяком случае, современной ему. Была мокрая грязная весна, и моему секунданту Шервашидзе, который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилев промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались».
***
Вы спросите, а причём здесь XXI-й век в заголовке? Ведь времена Серебряного века давно миновали. Поэзия утратила свою всеобщую магию и стала уделом романтиков-одиночек. Какие могут быть сегодня мистификации? Да ещё с последующими дуэлями!
Отвечу: так было всегда.
Менестрели пели свои песни на потеху публике, а для себя сочиняли то, что им хотелось бы услышать от других.
Поэты прошлого рвали свои нервы в стихах перед аудиторией в несколько человек.
Встретив безвкусную пошлость, они отходили в сторонку, не имея средств противостоять.
И всё же в душе сохранялась надежда на чудо. Сохранялась прежде, сохраняется и сейчас.
Уверен, имя «Елена Солонина» это псевдоним (поясню тем, кто не читал предыдущей статьи – «Елена Солонина» мой дерзкий оппонент). За ним прячется человек, живущий не в ногу со своим веком. Это не значит, что такой человек похож на Божий Одуванчик. Нет, она может быть колючкой. Более того, войдя в эту роль, она будет в ней вполне органична. Вне всех лексических рамок и эстетических норм.
Парадоксально, но именно это и окажется мистификацией XXI века. Когда тонкая художественная натура не стремиться показаться лучше, чем она есть. Напротив, мистификация воплощена антиподом себя и утрированно демонстрирует образ современного обывателя.
Но талант и здесь прорывается наружу: такой декоративный обыватель выглядит стократ привлекательнее своего уличного прообраза.
Скажу честно, меня часто удручают комментарии читателей Дзен и Кью своей нехудожественностью. Я могу понять причины этого, но вопрос остаётся – для чего старались шекспиры, пушкины, толстые? Что бы как об стенку горох?
На этом фоне меткое слово, неожиданная метафора, беззлобный юмор вызывают потрясение и кажутся подарком судьбы.
Вновь повторю вопрос: для чего стараются такие люди? Не напрасны ли их усилия?
Может, и напрасны. Сейчас, в эту минуту. Но Шекспира мы помним уже 600 лет.
А потому:
Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец.
Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны.
(Евгений Шварц, «Обыкновенное Чудо»)
