Нет, это все-таки надо кому-нибудь рассказать.
Тем более, что грядет очередная годовщина августовского путча 91 года, хоть и не юбилейная.
В прошлом, юбилейном году, измученная нарзаном и ослабленная ковидлой, я так и не собралась с мыслями, чтобы ударно отметить тридцатилетие этого безобразия, но вот сейчас, пожалуй, самое время рассказать об этой героической странице своей биографии, потому что по молодости лет и особой дурости, присущей нежному возрасту, я, конечно, не могла пройти мимо таких поворотных исторических событий.
Итак, дождливым утром 19 августа я вместе со всей страной, тогда еще очень большой, посмотрев с утра по тв порцию «Лебединого озера», в некотором замешательстве отправилась на работу. Еще свежи были в памяти гонки на лафетах, когда «Озеро» означало уход в мир иной очередного лидера, поэтому в голове роились мысли именно на эту тему.
Хоть тогдашний руководитель был бодр и свеж, и еще совершенно не подходил под тему лафета, всякое бывает, - так думала я, в задумчивости бредя под зонтиком от метро «Цветной бульвар».
На работе выяснилось, что наш генеральный срочно уехал в министерство думать вместе с большими дядями, как жить дальше, а оставшийся в конторе народ если и не безмолвствовал, то растерянно шушукался по углам.
Единственным источником информации о том, что вообще в мире делается, оставался телетайп – к нему-то я и прильнула, привычно набрав код CNN, поскольку никакого другого не знала.
Незамедлительно вылезшая из аппарата портянка бодро доложила мне, что Горбачев арестован, Ельцин неизвестно где, а танки входят в Москву, держа курс на Белый дом (наш).
- Ага, - сказали наши мужики, - надо съездить посмотреть, а что же там на самом деле происходит.
И, погрузившись в несколько авто, наиболее авантюрные и молодые из нас отправились на свой страх и риск к указанному месту. На самом деле, было какое-то эйфорическое ощущение, помноженное на банальное любопытство – информационный вакуум был невыносим.
Притащившись к Белому дому, мы обнаружили невнятные нагромождения (сейчас уже точно не помню, из чего), а на них – решительно настроенные мужики. Что уж это была за публика, сказать трудно, но на вопрос, что нужно для поддержки демократии, нам сообщили, что всего-то ничего – хлеба, колбасы и сигарет.
Тут меня посетило чувство облегчения, как это, очевидно, было с гражданином Кислярским в «Двенадцати стульях», когда участие в боевых действиях заменили ему на взнос в виде каких-то пятиста рублей для спасения отца русской демократии.
Собрав приличную сумму денег с сотрудников, мы затарились на Центральном рынке тут же, на Самотеке, чудесной, пахнущей чесноком и травками домашней колбасой, и это была единственная в Москве колбаса, потому что в магазинах ее не видели уже несколько лет. Белый хлеб и сигареты «Столичные» дополнили картину, и вскоре сетки с едой перешли в мозолистые руки защитников Белого дома.
С приятным чувством облегчения – вроде, как и поучаствовали, но, вместе с тем, без риска для жизни, мы вернулись в офис. Вылезающий из телетайпа рулон с новостями CNN не вносил никакой ясности, гендиректор продолжал думать в министерстве.
Вечер принес новые перспективы.
В то время у меня как раз назревал роман, который казался мне невероятно взрослым и бесконечно умным. Хотя, как теперь стало понятно, от моих 22х лет его тридцать не особенно отличались. То есть мы приблизительно совпадали в количестве нейронных связей, о жизненном опыте я вообще не говорю.
Поэтому вечернее свидание было проведено нами на Краснопресненской набережной, дом 2.
- Знаешь, - сказал мне роман, - чем больше тут будет народу прогуливаться, тем меньше шансов, что танки начнут какие-то действия.
В двадцать два года поверишь еще и не в такое – поэтому весь вечер мы дефилировали по набережной между баррикадами и танками, на броне которых сидели веселые молодые танкисты и присвистывали вслед особенно коротким юбочкам – народу там и впрямь собралось немало, допускаю, что революционное возбуждение масс способствовало зарождению романов.
Мне теперь и впрямь интересно, остановило бы военных такое количество молодых московских идиоtов, если бы им дали приказ наступать?
Утром двадцатого и двадцать первого повторилась история с колбасой – чувство сопричастности к событиям исторического масштаба влекло нас на Центральный рынок, где продавцы, узнав, для каких нужд покупается колбаса, делали нам скидку. Не очень большую, но все-таки. Это давало им возможность тоже ощущать себя борцами за демократию.
Короткие юбки продолжали сдерживать напор танков.
Ситуация кардинально изменилась лишь утром 22 августа – наконец-то выглянуло солнце. Это было так неожиданно после трехдневного ливня, что никто даже не удивился, когда телетайп устами CNN сообщил, что в такой-то час на площади перед Белым домом состоится митинг победившей демократии.
Надо ли говорить о том, что даже наконец-то появившийся в конторе генеральный директор не смог остановить нашего демократического порыва.
Как мы бежали!
По-моему, никуда я так не неслась, как на этот митинг – единственный в своей жизни: с просветленными лицами мы влились в уже собравшуюся на площади перед Белым домом (со двора) толпу, все прыгали и ликовали, на балконе, обращенный к народу и прикрытый спецназовским щитом стоял Ельцин, рядом с ним декорированный Калашом Ростропович мысленно сливался с народом, а народ прыгал и подскакивал, вопил и кричал, мой приятель (не-роман), сын украинца и эстонки, записывал на только что привезенный из Германии диктофон речь Николаича, еще довольно свежего и не особенно пьяного, и никто не представлял себе, чем это всё закончится.
Но в тот момент мы чувствовали себя победителями.
Своей колбасой и короткими юбками мы внесли весомый вклад в становление демократии в России, это мы знали точно.