Свежий ветер, дующий из доступных ныне архивов, приносит имена поэтов и писателей, которых современная критика "отправляет" во второй-третий-пятый вагончики чудесного поезда с табличкой "Серебряный век".
Чаще всего эти открытые или возвращенные читателю имена заслуживают добрых слов, уважения и внимания, но, случается, право, что кондукторы поэтического поезда находят и безбилетных пассажирчиков, которые оказались в катящем по рельсам истории составе необоснованно.
Пример? Пожалуйста. Мария-Магдалина-Франческа Моравская. Дама амбициозная, вредная, кусачая, но к поэзии, на наш взгляд, отношения не имеющая.
Варшавянка-сумасбродка
Папа Людвиг был беден, но изобретателен. С мечтой изобрести велосипед и попутешествовать по Российской Империи он родил (вместе с супругой, конечно) дочку, которой дал не одно, а целых три имени. Мог позволить, ведь католичество это допускает, плюс рождение это случилось прямо в новогоднюю ночь, когда год 1889-й уступал права 1890-му. Вот фейерверк имен и случился.
Матушка в скором времени приказала долго жить, и неунывающий Людвиг принялся "изобретать" братиков и сестричек старшей дочери уже с новой пассией, которая по совместительству оказалась сестрой ушедшей супруги. Мария с тетушкой-мачехой не сдружилась (Золушка, ни дать, ни взять), и выстраивать отношения в одесском семейном дворике (куда переехала семья Моравских) тоже не стала.
В 15 лет Мария Моравская вечерней "лошадью" отбывает по маршруту Одесса - Санкт-Петербург, а прибыв в столицу империи начинает лихорадочно искать себе доходное занятие. Более доходного, чем записаться в революционерки, на тот момент для шестнадцатилетней девицы было не найти. Дяденьки-марксисты быстро "окучили" мамзель и втянули в свой агитпроп. До террора Моравская дойти не успела, но за свое "активничанье" против государства пару раз привлекалась к ответственности.
Учитывая гуманность имперских законов, это "привлечение" вылилось в двойное "а-та-та" по нежной попке (пару раз в 1906 и 1907 годах краткосрочно побывала в пересыльных тюрьмах), после чего попкина хозяйка пришла к выводу, что "пароли раскрыты, явки провалены", и надо заниматься чем-то более спокойным и безопасным.
Добрый Макс и злой Василий
Частные уроки, переводы, секретарская работа, замужество - варианты были, и их надо было опробовать. Моравская начала с замужества, но оно продлилось чуть больше, чем сидение в пересылке, поэтому вся надежда была на литературные изыскания. Без поддержки девице было не просто рассчитывать на вхождение в литературные круги, - повезло что любвеобильный толстячок Максимилиан Волошин отозвался на письмо Моравской, просящей о заказе на переводы с польского. Благо, язык пана Вотрубы и пана Гималайского ею забыт не был.
Волошин поначалу пригласил ее на коктейль в Коктебель, но в итоге, самолично прибыв в Питер, ввел пробующую перо девицу в литературные салоны столицы. Имеются свидетельства, что Моравская частенько бывала на "Башне" у Вяч.Иванова, тусила в "Бродячей собаке" и, между делом, пописывала в многочисленные журналы, хотя и не упускала случая "куснуть" редакторскую руку, хлеб ей дающую. Так, об "Аполлоне" Маковского она отзывалась так:
Безупречные гравюры, на виньеточках амуры
— всё красиво, стильно, звучно, но и скучно, скучно, скучно!
Хотя, скучнее текстов, чем выходящие из-под пера Моравской, еще надо было поискать. Умышленно не называю эти тексты стихами, потому что ни писать по-настоящему, ни читать на публику дамочка не умела, но перла напролом.
Вот она читает на "Башне" свои тексты, после чего известнейший литературовед Федор Фидлер в своем дневнике делает помету:
Читали стихи и еще ни разу не выступавшие в печати новички – Мария Моравская (пищала как семилетний ребенок)
Федор Федорович, видимо, имеет ввиду печатные сборники, потому что в 1911 году у Моравской журнальные публикации-то имеются. Она активно участвует в различных литературных собраниях, пытаясь отметиться и запомниться. Еще одному известному литературоведу Василию Гиппиусу она запомнилась, как дамочка, "рассказывающая в рифмованной полупрозе о своих домашних вещах и домашних настроениях".
Это не поэзия
Наконец, в начале 1914 года выходит первый сборник Моравской "На пристани", который особых эмоций у читателей и критиков не вызвал, поскольку представленная там полупоэзия-полупроза кому-то, как Андрею Левинсону, напомнила "тонкий комариный голосок", София же Парнок увидела там "лишь жалость к себе самой" (кстати, очень точное и тонкое замечание!). Но, наиболее четко сформулировала свою рецензию матушка А. Блока, Александра Андреевна:
По-моему, это не поэзия. Но тут есть своеобразное. Очень искренно выказан кусок себялюбивой мелкой души...
...это просто желание попасть в тёплые страны, в Крым, на солнышко. Если бы было иначе, в стихах бы чувствовалась весна, чего абсолютно нет. Да и вообще ни весны, ни осени, ни зимы, никакого лиризма… Это только у женщин такая способность писать ... стихи без поэзии и без музыки...
Александр Александрович с матушкой полностью согласился.
Но, Моравскую тянуло к большему. А большее позволяли критические статьи и попытки докладов на соответствующую тематику. И вот уже она нападает на символистов, обзывая их "дряхлыми полутрупами, отжившими людьми".
Это Брюсов, Блок, Белый, Бальмонт - "полутрупы"??? Ну-ну.
Золушка совсем не думает
Дальше дамочку понесло в филологические изыскания, где она нашла своего конька в пропаганде частушек, как "вершинной" формы поэзии. С докладами "О частушке" Моравская выступала не раз, и не раз получала хлесткие замечания от умных людей, например от Бориса Садовского, назвавшего призывы дамочки "ужасной проповедью одичания", стремлением "свести искусство на самую низшую ступень", "вредным чириканьем".
Георгий Иванов согласился с коллегой, определив потуги Моравской, как "безвкусную и неумную дамскую болтовню»
Подобную реакцию на "неумную болтовню" вызвали у критики и последующие вышедшие сборники Моравской, причем особенно досталось книжке "Золушка думает", которая, по большому счету, явилась оглушительным провалом незадачливой полупоэтессы. Самые мягкие рецензии на сей "фолиант" были таковы: "Золушка совсем не думает", "стихи Моравской отличает исключительное однообразие" и т.п.
"Укусить" Ахматову, кольнуть Северянина - и в путь
Вместо того, чтобы задуматься над своим творчеством, Моравская поглубже "опускает забрало и вздымает копье критики" , с которым бросается на великую Анну Ахматову, блистательного Игоря-Северянина, называя в 1917-ом году будущего Короля поэтов (до триумфа в Политехническом оставался всего лишь год!) - "худшей частью плебейской поэзии".
Насчет "худшей части" - это просто смешно по отношению к выдающемуся Мастеру слова, только "Громокипящий кубок" которого выдержал 11 изданий тиражом более 35 000 экземпляров!
А насчет "плебейской поэзии" - если высокомерная уроженка Варшавы подзабыла, то "плебс" и есть народ. И если народ с удовольствием читал, читает и перечитывает великолепные поэзы Игоря Васильевича, то Северянин и есть - истинно народный поэт.
Впрочем, похоже, сама Моравская поняла, что в России ей ловить нечего и после февральского безумия семнадцатого года отправилась в заграничное турне, как оказалось, на всю оставшуюся жизнь. Через Японию, она осела в Штатах, где вышла замуж за американского дядечку-детективщика, с которым скакала на ранчо, разводила попугаев и пописывала уже чисто прозой на английском.
Несносный характер никуда не делся - Моравская "наезжала" на Америку, что та дает "мало свободы" журналистам и писателям, жаловалась в письмах на тупых американцев, не желающих читать стихи, поначалу отметилась даже участием в политическом процессе феминисток.
Апельсины из Чили
О жизненном финале Марии Людвиговны говорят по-разному. Одни, что она почила в Штатах в 1947 году после кровоизлияния в мозг. Другие, что утонула при кораблекрушении в жуткий шторм. Третьи же сообщают, что мадам Моравская после США направилась в Чили, где еще десяток лет (до 1958 года) здравствовала, выйдя замуж за местного почтальона и читая лекции местным стихотворцам о том, как надо писать в рифму для детей.
Да. я забыл сказать, что у дамочки был некоторый опыт детского стихотворчества, причем именно книжка "Апельсинные корки" считается самым-самым "выдающимся" творением Моравской. Не знаю, полистайте, может быть и понравится. Картинки работы Сергея Чехонина - да, замечательные. А стихи.., вот к примеру заглавный, лейтмотивный - про мыша и корки от апельсина.
«Апельсинные корки»
Горько жить мне, очень горько, —
все ушли, и я один...
Шебаршит мышонок в норке,
я грызу, вздыхая, корки, —
съел давно я апельсин.
Час я плакал длинный-длинный,
не идет уже слеза.
Соком корки апельсинной
я побрызгаю глаза.
Запасусь опять слезами,
буду плакать хоть полдня, —
пусть придут, увидят сами,
как обидели меня.
Кстати, к нам тут в "Пятерочку" апельсины привезли.
Пойду посмотрю, не чилийские ли?
Польских яблок-то, к счастью, давно уж нет.
Импортозамещение работает.
А мыши бегают, понятное дело, наши, отечественные.
Куда же, без них?