Приветствую всех заглянувших на канал, с Вами на связи КиноИнна. Редактируя свою старую статью о фильме "Шапка" 1990г. вновь вспомнила этот смешной и полный едкой сатиры фильм. Посмеялась, вспоминая картину, пересмотрела несколько особенно смешных моментов. Вот та статья:
Для меня, это одна из самых смешных отечественных комедий. Решила прочесть первоисточник, который лег в основу сценария к фильму. Это повесть 1987г. писателя Владимира Войновича "Шапка". Повесть небольшая, её можно прочесть за один присест. Персонажи в ней прописаны ярко, а ситуации, в которые они попадают, очень узнаваемы и реалистичны, хоть и доведены до абсурда. Напомню сюжет:
Сюжет повести «Шапка» В. Войновича развивается в духе гоголевской «Шинели». «Маленький человек» Ефим Рахлин, автор одиннадцати книг о людях героических профессий, в Союзе писателей имеет невысокий чин. Показателем его статуса становится шапка: выдающимся писателям положена пыжиковая шапка, известным – ондатровая, простым – из кролика, а ему… – из кота средней пушистости. Возмущенный такой несправедливостью, Рахлин сначала робко, а потом изо всех сил начинает бороться против системы…
Читая повесть, я смеялась больше чем при просмотре комедий. Решила поделиться с вами парочкой особенно смешных моментов из повести:
"Вечером у Ефима были гости: два полярника с женами, а потом и Тишка привел свою новую подругу, которая представилась Дашей. Дашин отец работал где-то за границей в представительстве Аэрофлота, что по Дашиным нарядам было очень заметно.
Общение поначалу не клеилось. Полярники вели себя скромно, их смущало писательское звание хозяина. Девица была здесь первый раз и тоже держалась скованно, время от времени бросая быстрый и цепкий взгляд то на Ефима, то на Кукушу (возможно, примеривалась). Впрочем, молодые сидели недолго. После ужина протомились еще с полчаса и церемонно откланялись. Тишка вызвал отца в коридор, стрельнул пятерку на такси и ушел провожать Дашу, она жила в районе Речного вокзала.
После их ухода полярники, к тому времени уже слегка подвыпив, постепенно расковались и, хохоча и перебивая друг друга, стали рассказывать смешные случаи из их практики. Все истории были похожи одна на другую: одни полярник провалился под лед и вместо "спасите" кричал почему-то "полундра", другой ночью украл на кухне банку консервированных кабачков, а потом мучился от поноса. Но самая любимая их байка была о начальнике экспедиции, который вышел утром "до ветру" и, сидя за сугробом, почувствовал, что кто-то лизнул его сзади. Случай этот, если действительно был, превратился в легенду, согласно которой начальник, думая, что это завхоз, спросил: "Это ты, Прохоров?" Оглянулся, увидел белого медведя и кинулся бежать, потеряв по дороге штаны. Общение мужественных людей обычно к рассказыванию подобных побасенок и сводилось. Ефим знал все эти истории назубок, и сам, желая быть среди мужественных приятелей своим человеком, смеялся обычно громче всех, но сейчас ничто его не смешило, обида, нанесенная в Литфонде, не выходила из головы, и он только из вежливости подхихикивал, как ему самому казалось, фальшиво.
Но после нескольких рюмок армянского коньяка общее настроение передалось и ему, он сел за пианино и аккомпанировал Кукуше, которая спела для гостей несколько матерных частушек. Гости сначала смутились, но потом оказалось, что одна из пар умеет на два голоса исполнять вологодские припевки такой похабности, до какой Кукушиным частушкам было далековато. Короче говоря, вечер прошел хорошо. Гости ушли в первом часу и еще что-то долго кричали с улицы, а Ефим, стоя на заснеженном балконе, тоже кричал и махал руками. Потом он отправил Кукушу спать (ей утром опять на работу), а сам перетаскал на кухню и там долго мыл посуду, ожидая возвращения Тишки и обдумывая дальнейшие сюжетные ходы "Операции". Ни о шапке, ни об Андрее Андреевиче он ни разу не вспомнил.
Такая сочная и яркая зарисовка.
Диалоги в повести тоже шикарные:
- Ну, смотри, как хочешь,- сказал Баранов.- Я хотел тебе высказать свое мнение... Дело в том, что роман талантливый...
Все-таки произнесенный эпитет звучал так заманчиво, что, даже предчувствуя каверзу, Ефим трубку не положил.
- Роман гениальный, но сильно затянут,- гнул свою линию Баранов.
- Почему же это затянут? - насторожился Ефим.
- Ну вот давай разберем. Возьмем самое начало: "День был жаркий. Савелий Моргунов сидел за столом и смотрел, как жирная муха бьется в стекло". Потрясающе!
- Ну да, это у меня неплохо получилось,- застеснявшись, признал Ефим.
- Не неплохо,- стоял на своем Баранов,- а потрясающе! Великолепно! Но слишком мрачно.
- Мрачно?
- Очень мрачно!
Эта оценка была приятна Ефиму, потому что в глубине души он всегда хотел написать что-нибудь мрачное, а, может, быть, даже непроходимое.
- Ужас как мрачно,- повторил Баранов. - Но на этом надо и кончать. И так все понятно. Лето в разгаре, солнце в зените, жара невыносима, а окна закрыты. Савелий сидит, муха бьется в стекло, пробиться не может. Савелию жарко. Он изнывает. Он смотрит на муху и думает, что он вот так же, как эта муха, бессмысленно бьется в стекло. И ничего не выходит. А к тому же жара. Он сидит, потеет, а муха бьется в стекло. Кстати, он кто, этот Савелий?
- Прораб,- осторожно сказал Ефим.
- Так я и думал. Тем более все ясно. Жара стоит, муха бьется, прораб потеет. Материалов не хватает, рабочие перепились, начальство кроет матом, план горит, премии не будет. Прораб потеет, настроение мрачное, муха бьется в стекло. Он понимает, что жизнь не удалась, работа не клеится, начальство хамит, жена скандалит, сын колется, дочь проститутка.
- Что ты за глупости говоришь! - завизжал Ефим тонким от оскорбления голосом.- Кто колется? Кто проститутка? У меня нет никаких проституток.
- Да что ты расшумелся,- сказал Баранов.- Какая разница, кто у тебя есть, кого нет. Я так додумал, довообразил. Ты должен читателю доверять, оставить ему простор для фантазии. Зачем же ты пишешь шестьсот страниц, когда все ясно с первой строки?
- Ничего тебе не ясно! - закричал Ефим еще более тонко.- У меня вообще не бывает никаких наркоманов и никаких проституток. Я пишу только о хороших людях, а о плохих не пишу, они меня не интересуют. А прораб у меня вообще старый холостяк.
- А-а, пе1ераст! - обрадовался Баранов.- Тогда другое дело. Тогда все приобретает другое значение. Он сидит, он потеет, муха бьется в стекло...
Ефим не выдержал, бросил трубку.
Муха бьется о стекло — вспоминаются фильмы с претензией на артхаус. Рецепт как снять короткометражку в стиле "кино не для всех": минут пять снимать бьющуюся о грязное оконное стекло муху, потом долго снимать качающуюся траву, далее проезжающую мимо электричку, лицо грустной бабушки, вой собаки, протяжный вздох мужчины, последним кадром показать младенца — фильм готов. Оказывается писатели 80-ых тоже знали эти приемы.
Когда в повести появляется Баранов, его цитаты я слышу голосом Евстигнеева, в фильме это идеальное попадание в образ. В спектакле по повести Баранова сыграл некий Николай Попков, если я правильно поняла.
Помимо основного сюжета повести о добывании Рахлиным шапки соответственно статусу, в повести есть еще один яркий персонаж — сосед Фимы, поэт Василий Трешкин. Трешкин — самый настоящий параноик, ему всюду мерещатся жидо-масонские заговоры. Автор описывает Трешкина так:
Васька Трешкин - поэт и защитник русской природы от химии и евреев. Васька был человек высокий, худой, дерганый и очень мрачного вида. Мрак проистекал оттого, что Васька себя считал (да так оно и было) со всех сторон стесненным представителями неприятной ему национальности. Над ним жил Рахлин, под ним Фишкин, слева литературовед Аксельрод, справа профессор Блок. Напрягая усталый мозг, Васька много раз считал, думал и не мог понять, как же это получается, что евреев в Советском Союзе (так говорил ему его друг Черпаков) по отношению ко всему населению не то шесть, не то семь десятых процента, а здесь, в писательском доме, он, русский, один обложен сразу четырьмя евреями... Получалось, что в этом кооперативном доме и, очевидно, во всем Союзе писателей евреев никак не меньше, чем 80% . Эта статистика волновала Трешкина и повергала его в уныние. Считая себя обязанным уберечь Россию от всеобщей, как он выражался устно, евреизации, а письменно - сионизации, Васька бил в набат, писал письма в ЦК КПСС, в Президиум Верховного Совета СССР, в Союз писателей, в Академию наук и в газеты. Время от времени он получал уклончивые ответы, иногда его куда-то вызывали, беседовали, выражали сочувствие, но при этом обращали внимание на принятые в нашей стране принципы братского интернационализма и терпимого отношения даже к зловредным нациям. Терпимость, однако, по мнению Васьки, давно уже перешла все границы. Евреи (они же сионисты) с помощью сочувствующих им жидо-масонов давно уже (так говорил Черпаков) захватили ключевые позиции во всем мире и в нашей стране, выбирают евреев президентами и премьер-министрами, а руководителям иного национального происхождения подсовывают в жены евреек.
Безумно смешной отрывок из повести. Апогей паранойи Трешкина:
Занятый своими переживаниями, Ефим не видел, что следом за ним идет, не упуская его из виду, поэт Василий Трешкин, решивший изучить и понять загадочное поведение сионистов.
На Садовом кольце все светофоры были переключены на мигающий режим, движением руководили два милиционера в темных полушубках и шапках с опущенными ушами. Они почему-то нервничали, держали на тротуаре скопившихся пешеходов, свистели в свистки и размахивали палками. Не понимая, в чем дело, Ефим пробился вперед, но дальше не пускали, и он остановился прямо под светофором. Светофор равномерно мигал, и лысина Ефима равномерно озарялась желтым ядовитым сиянием.
Толпа у светофора сбилась совсем небольшая, но и в ней Трешкин упустил Ефима. Ему даже показалось (и он бы не удивился), что сионист просто растворился в воздухе. Трешкин занервничал, врубился в толпу, тут же увидел Ефима и обомлел. Он увидел, что сионист Рахлин, стоя у края тротуара, бормочет какие-то заклинания, а его лысина озаряется изнутри и испускает в мировое пространство желтые пульсирующие световые сигналы.
- ...аждане житесь ехода! - закричали вдруг потусторонние голоса. Граждане, воздержитесь от перехода! - прозвучали они яснее.
Милиционер, стоявший недалеко от Ефима, отскочил в сторону, вытянулся неуклюже, поднес руку к виску. Налетели и понеслись мимо черные силуэты, воющие сирены, фыркающие моторы, шуршащие шины и летящий тревожный свет милицейских мигалок.
Ничего вокруг себя не видел Василий Трешкин. Он смотрел только на голову сиониста Рахлина и видел, как она светилась сначала желтым светом, потом вспыхнула синим и красным, и одновременно раздались страшные голоса.
Тут бы, конечно, самое время сиониста зацапать и передать в руки закона, но кому передашь, если проезжавшие правительственные лимузины передавали те же сигналы? Трешкин вдруг испугался, схватился за голову и закрыл глаза. А когда открыл их, обнаружил, что стоит на обледенелом тротуаре, прислонившись спиною к шершавой стене, вокруг негусто толпится народ, а склонившийся милиционер вежливо спрашивает:
- Папаша, а папаша! Вы, папаша, извиняюсь, пьяный или больной?
Вдруг его осенила гениальная мысль. "А что,- подумал Трешкин,- если они так и так уже все захватили, то, может, лучше сразу, пока не поздно, самому к ним податься?"
Если смотрели фильм, помните момент, где Васька Трешкин (Вячеслав Невинный) написал заявление "Прошу принять меня в жидо-масоны" — тот случай, когда экранизация не испортила произведение. Вячеслав Невинный внешне не похож на Трешкина из повести, но его фактура добавляет персонажу даже большей комичности.
Рекомендую эту повесть к прочтению, совсем небольшая вещь, даже при самом медленном чтении - максимум на вечер, а удовольствия масса, отличная трагикомедия на тему советской жизни, быта 80-ых, и жизни писателей при СССР.
Заканчиваю статьей из журнала "Экран" за 1991г., случайно нашла в интернете. Картинку можно приблизить и прочитать разгромную статью о фильме "Шапка". Такой привет из прошлого)
Спасибо, что прочитали. Читайте также:
#владимир войнович #повесть шапка #цитаты из книг #комедия #ссср