В 1791 году, Василий Назарович Каразин, восемнадцатилетний, весьма хорошо образованный молодой человек, поступает в лейб-гвардии Семеновский полк, и с первого дня вступления на престол Павла I (6-го ноября 1796 г.), делается ближайшим, ежедневным свидетелем тех событий, которые заставили многих патриотов думать, что для России настала пора гибели. Каразин вышел в отставку и задумал удалиться за границу.
Не получив паспорта, выдача их производилась не иначе, как с дозволения государя, молодой человек бежит тайно; но на берегах Немана его задерживает пограничная стража. Драгуны отвозят его арестованным в Ковно.
При суровости тогдашних порядков, Каразину предстояла совершенная гибель: он хватается за последнее средство и, предупреждая официальное донесение, пишет и отправляет с эстафетой, непосредственно к самому императору Павлу, письмо:
14-го августа 1798 г. Ковно
Государь! Несчастный преступник осмеливается к тебе писать: преступник против твоих повелений, самодержец России! не противу чести, совести, религии и отечественных законов. Удостой внять прежде осужденья. Да озарит меня единый луч твоей прозорливости прежде, нежели сожжет молния твоего гнева!
Я хотел оставить мое отечество, великую страну твоей державы; покусился на cie, вопреки, твоей, двукратно, то есть, всенародно и частно на мое лицо выраженной воли.
Ночью, противу 3-го числа сего месяца, при переправе у Ковно чрез Неман, я удержан объездом Екатеринославского гренадерского полка. В короткое время достигнет о том официальное донесение.
Конечно, будут собраны обо мне сведения в С.-Петербурге, где я короткое время пробыл, и в Слободско-Украинской губернии, крае моего рождения и поместья. Дерзаю здесь предварительно уверить, что они не послужат в мое обвинение.
Я не имел никакой нужды спасаться бегством, - оно будет загадкой для моих следователей. Прими мое признание: я желал укрыться от твоего правления, страшась его жестокости. Многие примеры, разнесенные молвой в пространстве царства твоего, молвой, вероятно, удесятеренные, грозили моему воображению день и ночь.
Я не знал за собою вины. В уединении сельской жизни не мог я иметь ни случаев, ни поводов оскорбить тебя; но свободный образ моих мыслей мог быть уже преступлением...
Теперь в воле твоей наказать меня и оправдать страх мой, или простить и заставить лить слезы раскаяния о том, что я столь ложные мысли имел о государе великом и милосердом.
Примечание В. Н. Каразина: Остаток письма не могу вспомнить. Следствием оного была немедленно посылка за мною курьера и прощение, с весьма милостивым принятием в службу. Я был рекомендован от имени его величества начальнику, которого позволено мне самому выбрать.
Вслед за письмом пылкого и высокодаровитого Каразина, предпринявшего попытку бежать из отечества лишь из любви к родине, погибавшей, как казалось ему, от суровости правления Павла, идет письмо другого русского эмигранта, побег которого, сопровождался для него полным успехом.
Христофор фон-дер-Ховен, - так зовут этого беглеца из земли русской, - был родом курляндец. Письмо это написано к его родственнику, Роману Ивановичу фон-дер Ховену (род. 1775 г.), бывшему, в 1800 году, т. е. во время получения этого документа, штабс-капитаном Выборгского пехотного полка.
Роман Иванович дрался в рядах русского отряда, высадившегося весной 1799 года, вместе с английским войском, на берега Голландии, - дрался против французов, которыми командовал храбрый генерал Брюн.
В это самое время, в рядах французов находился брат Романа Ховена - Христофор Ховен, русский беглец, не устыдившийся сражаться против своих соотечественников. Англо-русская экспедиция в Голландии окончилась в ноябре 1799 г. и сопровождалась для союзников, полнейшей неудачей.
Письмо Христофора фон-дер-Ховена заключает в себе некоторые подробности об одном из эпизодов этой войны.
Гаага, 28-го жермйля 6 года (19-го апреля 1800 г.)
Милый и сердечный друг Роман Иванович! Вчера-сь прибыл сюда один русский пленный офицер, который выменян, и в Англию отправляется; он мне обещался, если возможно, тебе доставить сие письмо. Быв уверен, что ты меня любишь, я думаю, что ты, конечно, желаешь знать, как я живу, и что со мной случалось.
Если я в жизни своей умный поступок сделал, так это, конечно, было то, что я вышел из России. Я в Кенигсберге сел на корабль; первые дни погода была изрядная, ветер попутный; на пятый день буря и непогода нас сбили с пути и принудили пристать к острову Ла-ланд.
На одиннадцатый день прибыли в Копенгаген; оттуда поехали, по почте, в Гамбург. Намерение мое было пробраться до Швейцарии; но cie было невозможно, - денег у меня не слишком было, и чтоб следовать разумным уроками об экономии, которые ты мне так часто давал, - я пошел пешком.
Был в Брауншвейге, Оснабруге, Касселе и, наконец, в Ганновере; тут сидел я в трактире с верными своим Аяксом за столом и рассуждал о суетности мира и бренности вещей; вдруг взглянул на газеты и читаю, что англичане приготовляются сделать десант в Батавской республике; я не долго думал, взял пашпорт и пошел в Голландию.
Прибыв в Гаагу, первым куда я пошел, была Champ de Mars; тут я увидел всю национальную гвардию, то есть, всех обывателей, без различия имен или состояния, под ружьем; я записался в вольноопределяющиеся; два дня после того, английский флот прибыл и сделали десант - наши ретировались.
В сражении 24-го фруктидора (12-го сентября) пол-бригаду, в которой я находился, в пух разбили; два батальона взяли в плен, и, может быть, третий, при котором я находился, имел бы ту же участь, если бы ночь не приблизилась; я был ранен пулей в ногу и контужен в голову.
Ночь была темная; деревня, при которой мы находились, горела; большая часть наших офицеров убиты; неприятель нас окружал и наши в отчаянье и в беспорядке: одни кричат, чтобы сдаться, другие - чтобы пробиться, - я рассуждал в ту пору, что попасться неприятелю в руки или умереть почти все равно; к прибавлению несчастья, я не мог на ногу стать.
В то время я увидел, около половины сгоревшего дома, стул; я встал на нем и сказал:
- Сограждане! Нам должно из двух одно выбирать: сдаться пленными и прожить несколько лет в неволе, отдаленными от жен, детей и приятелей наших, или пробиться, с оружием в руках; в которую сторону мы кинемся, - везде встретимся только с равными нам числом неприятелей. Ночь теперь темная, они верно спят и не стерегут нас; но сперва надо нам начальника, выбирайте его!
Все закричали вдруг: - Веди нас! Я сел на стул, два обывателя меня взяли на плечи. Мы пришли к первым форпостам и не нашли никого; 200 шагов далее, несколько десятков русских лежали около огня, мы дали залп и закричали: - ça ira!
Неприятель оставил дорогу пустой и мы продолжали свой путь до главного корпуса, куда прибыли на рассвете. Генерал-аншеф Брюн меня пожаловал из простых канониров в артиллерийские поручики. Это была третья неделя, что я в службе республике был.
По сражении, где Германа в плен взяли и русских без милости побили, генерал-аншеф меня к директорату послал с известием. Я достал от президента братский поцелуй и от праводавчей (sic) власти титул батавского гражданина.
Начальник артиллерии нашей, Матусевич, поляк родом, великий мой приятель и доброжелатель, которому я чрезвычайно много одолжен, меня взял адъютантом к себе и я такую имею жизнь теперь, как в раю: большое жалованье и дела никакого, любим всеми, надежда впереди большая, особливо, когда война продолжится.
Вот, милый мой приятель, все мои похождения; дай Боже, чтоб ты так доволен своим состоянием был, как я своим, и чтобы мы когда-нибудь в сей жизни еще увидались.
Если будешь иметь случай ко мне писать, то сделай следующим образом: пошли письмо в Кенигсберг, под адресом купца Heindrich Barklay; мой адрес следующий: Au Citoyen A. Howen, aide de camp-adjoint du Citoyen Marthusewitz, Comandant de l’artillerie de la Republique Batave, a la Haye.
Напиши мне, во-первых, все то, что до тебя касается, а во-вторых, что делает Жорж с любезной своей женой; что делают все ваши старые товарищи: Третьяков, Тарарыкин и проч. Жив ли Тарарыкин? Я надеюсь, что он здоров и возвратился из Италии.
Где ты теперь находишься? Я крепко сомневаюсь, что б к тебе дошло cie письмо. Скажи Жоржу, что я к нему для того не пишу, что не знаю, где он теперь находится, потому что он уж верно более не в Бресте; но так как я полагаю, что ты еще в службе, то тебя легче отыскать.
Я надеюсь, что он здоров и счастлив, по крайней мере, никто не может того так сердечно желать, как я. Скажи им обоим, что я их сердечно обнимаю и пошли им, если возможно, копию от сего письма
Ну, милый мой друг, пора прощаться, будь здоров и счастлив; люби и вспоминай иногда меня и кланяйся всем, которые обо мне спросят, и будь уверен, что никто так тебя любить не может, как Христофор.
Казнь братьев Грузиновых (27-го октября 1800 г.)
Гвардии полковник Грузинов 1-й, как гласит предание, был из самых доверенных и любимейших приближенных императора Павла (из писем к Аракчееву); сопровождал его во всех прогулках, исполнял все секретные поручения государя и даже спал в его кабинете.
Сановники, недовольные государем, и злоумышленники видели в Грузинове, для исполнения своего намерения, очень важное препятствие, а потому решились удалить Грузинова от государя.
Разные наговоры и распускаемые сплетни долго не могли возбудить в императоре Павле искру подозрения. Наконец, придумано было, чтобы государь испытал Грузинова, и для этого отпустил бы его на Дон, под предлогом повидаться с родными; увидав себя на свободе, Грузинов будет-де иметь возможность обнаружить свои дерзкие замыслы против своего благодетеля.
Подозрительный Павел склонился на эту хитрость и, в дружелюбном тоне, предложил Грузинову поехать домой и даже дал ему денег; Грузинов, хотя и отказывался тем, что у него на Дону нет семейства (он не был женат) и что имеет только старика-отца, разбитого параличом, однако, принял деньги и поехал.
Этого только и нужно было злоумышленникам; они отыскали какие-то улики, успели истолковать государю, разумеется, в превратном виде, действия любимца и довели его до того, что он испугался мнимых намерений Грузинова, и дал повеление заковать его в кандалы и, составив особую комиссию из донских именитых людей, произвести строжайшее доследование.
Грузинов не успел еще провести времени своего отпуска, как были схвачен и посажен в тюрьму, и закован в кандалы. Той же участи подвергся и брат его, подполковник Грузинов 2-й.
Обвинения полковника Грузинова, главным образом, состоял в том:
1) что он хвалился, будто возьмет Константинополь н населит его разных вер людьми,- учредит там свой сенат и управление;
2) что пройдет всю Россию, да не так, как Степан Разин или Емельян Пугачев, а так, что и Москва затрясется;
3) что будто бы поносил государя бранными словами, отказывался от пожалованных ему крестьян, говоря, что они ему не нужны, и прогнал их, когда они пришли к нему из Минской губернии за приказаниями и проч.
Обвинения эти не подтвердились следствием, которое привлекло к делу есаула Котчамина, хорунжего Чеботарева и сотника Афанасьева. На всех допросах и священнических увещаний, Грузинов ничего не отвечал, кроме того, что в кандалах он говорить не может, да и не знает, что ему говорить. Прибавлял при этом, что если б сам государь видел его, то он поверил бы в его невинность.
Для исполнения ужасного приговора и наблюдения над следствием, присланы были из Петербурга два генерала: Репин и Кожин, которых предание окрещивает именем агентов сильных, именитых злоумышленников.
Следствие производилось поспешно, и из дела видно, что во время августа и сентября, 1800 года, в Старочеркасске была сильная тревога, слишком заметная и для простого народа. Вскоре после окончания следствия, последовала смертная казнь всех участников, признанных виновными; не известно, - была ли на то конфирмация государя, или нет.
Известно только, что старочеркасский прокурор протестовал и голос его дошел до Павла, который, будучи скор и в гневе, и в милости, послал указ о помиловании; но Репин и Кожин, продержали царское повеление до тех пор, пока казнь совершилась.
Один очевидец рассказывал о казни. Грузинов 1-й был засечен до смерти, а остальным четырем участникам отрублены головы. Грузинов, при каждом ударе, громко произносил: - Господи, помилуй, - до тех пор, пока третий палач не бросил кнут и отошел в сторону.
Четвёртого палача не нашли, а потому решили умертвить Грузинова другим способом: приказали дать ему напиться холодной воды, отчего он тотчас же и скончался. Полиция, перед казнью, ходила по всем домам Старочеркасска и выгоняла старых и малых обывателей смотреть на экзекуцию.
У эшафота, на углах, поставлено было четыре заряженных пушки, дула которых направлены были в народ. В руках прислуги были зажжены фитили. Ропот и сожаление народа высказывались только причитаньями баб и плачевными возгласами мужчин.
Указ о помиловании был объявлен после казни, и император, узнав об этом, воспылал гневом на Кожина и Репина, которые тогда же и отданы под суд. Через четыре месяца в Старочеркасске узнали о внезапной смерти императора.
Примечание. Настоящий рассказ, сообщенный писателем, А. А. Карасевым, составлен по подлинному, современному экстракту из дела о полковнике Грузинове.
Заметка из Донских войсковых ведомостей (1860):
В 1800 году, на старочеркасском базаре, совершились страшные дела. Ввечеру, под 27-е число сентября, на этой площади был устроен из брусьев высокий эшафот. Во время ночи к нему привезены были пушки и расставлена стража. Против каждого угла эшафота вырыты были могильные ямы.
При рассвете, на площади явилось огромное собранie народа. Эшафот закрыт был артиллерией; на нем стоял, с роковым топором в руках палач. Вдруг, среди парода сделалось движение, - взоры всех были прикованы к черному катафалку, на котором, в страшных колпаках, опущенных по самую землю, были привезены к эшафоту войсковой старшина Иван Афанасьевич Апонасов и три гвардейских казака.
Генералы Кожин и Репин велели читать смертное определение несчастным; народ, с трепетом и притая дыхание, вслушивался в каждое слово. Сделалось так тихо, как будто бы никого не было. Определение прочитано; весь народ в ожидании чего-то ужасного, замер...
Вдруг, палач со страшной силой схватывает Апонасова и в смертной сорочке повергает его на плаху; потом связав его и трех товарищей-гвардейцев, стал, как изумленный, и несколько времени смотрел на жертвы. Ему напомнили о его обязанности; он поднял ужасный топор, лежавший у головы Апонасова. И, вмиг, по знаку белого платка, топор блеснул и у несчастного не стало головы.
После Апонасова и у прочих казаков были отсечены головы и, вместе с телами, брошены в приготовленные для них ямы. Холодная земля скрыла трупы от любопытных взоров.
На этом же месте и в том же году, 26-го апреля, был наказан кнутом гвардии поручик Петр Осипович Грузинов; а 5-го сентября, того же 1800 года, понес наказание родной брат его, гвардии полковник Евграф Осипович Грузинов, которому, по прочтению решения, сломали над головой саблю и начали нещадно бить кнутом.
Эта страшная казнь началась при восхождении солнца и продолжалась до двух часов пополудни. Говорят, что несчастный страдалец за каждым ударом повторял: "Господи, помилуй!" Когда же стал умирать, его сняли и, положив на лицо клейма, отослали в пороховой погреб, находившийся близ места казни. В этом погребе, несчастный полковник, плавая в крови, испустил дух.
Здесь же, на этом сенном базаре за "сочинение критических стихов", наказывали кнутом двух канцеляристов Дмитрия Баранова и Федора Щербакова; вместе с ними пострадал, той же казнью, и священник Федор Петров, пострадал собственно за то, что в его доме найдены были упомянутые стихи.
Все же они, вместе с сотником Галушкиным, были заклеймены и, с вырванными ноздрями, сосланы в Сибирь. С ними сосланы и два повытчика Андрей Альбаков и Семен Ленивов, у которых служили в повытиях упомянутые канцеляристы.
В 1801 году, по смерти Павла Петровича, манифестом Александра I все они прощены и возвращены на Дон.