Потому что для каждого исполнителя на самом деле каждое выступление это и есть экзамен, и чем ты становишься именитее, тем этот экзамен одерживать все сложнее.
Каждый ваш выход, особенно когда вы становитесь лауреатами, народными и так далее и так далее, вам надо каждый раз подтверждать, что вы именно тот человек, который удостоился такого количества восхвалений, похвалы и так далее.
С одной стороны, конечно, быть спортсменом очень сложно, в том плане, что они очень долго готовятся к Олимпиаде. И вот у них действительно есть несколько секунд – или они станут победителями Олимпиады, или они не станут.
Но вот у любого артиста классического жанра: будь то музыка, балет, опера, то каждый спектакль – это и есть «Олимпиада». И весь ужас нашей профессии заключается в том, что вчера ты очень удачно мог выступить, все могло пройти блистательно, но сегодня ты приходишь и тебе надо с нуля опять дать все эти ноты и сделать все эти движения, и это не значит, что твой организм сегодня осилит. Может быть, ты подвержен элементарной погоде – ну, скакнуло давление, у тебя просто голова болит, а тебе надо «в воздух идти». В балете ведь еще надо в воздухе крутиться.
А если у меня новый континент, только прилетели, а расписание... Знаете, у нас в Советском Союзе было так: мы прилетали, было три дня на акклиматизацию, потом у нас была репетиция, потом еще день отдыха, а потом было выступление. А сейчас ты прилетел, утром – генеральная, вечером – спектакль.
И чем я становился старше, естественно, поджимали и силы, и возраст давал, конечно, о себе знать. А пришел человек, открыл программку, прочитал, что тут выступает именно тот человек, о котором столько пишут, о котором идет такая молва – и он должен это подтвердить.
Есть замечательное описание Леонарда Бернстайна, где он рассказывает про одну из последних «Норм» Марии Каллас. Он с самого начала ей предлагал, так как у нее начались проблемы с голосом, на полтона занизить партитуру всю – всю оперу. На что Каллас сказала: «Мария Каллас не может петь не так, как написано». И она дала «петуха» на спектакле.
Это было в Парижской опере. Ее стали зашикивать, стали кричать «бу!», и она подняла руку, остановила публику, несколько минут постояла. И вот Бернстайн описывает, как из оркестровой ямы, с его места, как это выглядело. Она была абсолютно белая, и она взяла себя в руки, дала ему знак, он сыграл с начала этой сцены, и она, естественно, все спела как надо. Но следующий спектакль она уже отказалась петь.
Вот эта концентрация, она дает совсем другое значение к слову «экзамен».