Стук деревянной палки всегда выдает идущую за продуктами или прогуливающуюся по берегу старушку Айнуш. Сухое и звонкое “цуи-уа, циа-у” и потом гулкое “тонк-тонк” — это она выходит из комнаты со скрипучими половицами. “Крак-крак-крак” — идет по вымощенной камнями дорожке. “Пуф-пуф-пуф” — срезает через мокрый после дождя палисадник. “Хосс-п, хосс-п” — мелкая галька вдоль кромки моря разбегается от её дубовой клюки.
Каждый мальчишка в деревне у Холма мечтал походить с такой палкой хотя бы денек: нет ничего удобнее для понарошечной стрельбы или оседлания и бешеной скачки козлом вокруг уставшей матери. Но старушка Айнуш никогда не выпускала из рук черную резную клюку с гладкой латунной ручкой.
Сегодня солнце почти не светило и казалось, что утро с трудом договорилось с ночью, чтобы, наконец, наступить. Звуки были ватными, воздух — холодным, бельё на веревках деревенских хозяек — мокрым, а детский сон таким же крепким и сладким, как чай старушки Айнуш. Она доедала булочку с изюмом, когда в дверь постучали.
Цуи-уа, циа-у, тонк-тонк-тонк.
— Кто там? — спросила старушка. Никто не отвечал, не дергал ручку в нетерпении и не шуршал бумагой от халвы. Приходить в гости к Айнуш без халвы или хотя бы ореховой нуги в деревушке не рисковали.
— Да кто там, наконец?! — старушка отставила палку в сторону и, держась за поясницу, вдела цепочку в чугунную петлю и осторожно приоткрыла дверь. Поводив через щелку одним глазом то влево, то вправо, Айнуш загремела затворами и попыталась рукой нащупать гладкую ручку клюки в углу. Но натыкалась то на паутину, то на плащ, висевший на ржавом гвозде, то на трость зонтика, то на спящего на табурете кота Эрме. Айнуш растерянно стояла посреди утренней голубоватой темноты прихожей и всматривалась в тот угол, где только что оставила свою палку. Там ничего не было. Айнуш распахнула дверь, тяжело шагнула через порог и по привычке выставила вперед себя руку, держа невидимую клюку. Несколько минут она то оглядывалась на дверь, то вглядывалась в заросли свекловичного тростника за калиткой. Ни у соседских домов, ни у колонки с водой не было ни души, даже для молочника еще было, кажется, рановато.
Вернувшись в прихожую и заперев дверь, Айнуш увидела свою клюку, стоящую в углу. Именно там, где еще недавно она и должна была быть. Кот, плащ, зонт, утренние сумерки — всё было на своих местах.
— Ты где была?! - прикрикнула старушка в угол и ухватила палку за латунный нос.
Она так обрадовалась находке, что не стала долго раздумывать над странным исчезновением, списав его на свою невнимательность и раннее утро, в котором иногда всё так перепутается, что кусочки снов нет-нет да и проскользнут в дневные дела.
Тонк-тонк-тонк — шла Айнуш, крепко держа в руке свою верную помощницу.
— Хоть бы чай не остыл, пока я тут хожу, кто-тамкаю не пойми кому, — посетовала старушка и села в плюшевое кресло. Чай все еще дымился тонкой серой змейкой над светло-коричневым озерцом.
— Ты чего такой горячий? — Айнуш обожглась и отставила чашку. — Интересно, я смогу, наконец, позавтракать?!
На столе, рядом с откушенной булочкой и чаем вдруг появился бутерброд с козьим сыром и кровяной колбасой, гречишные блинчики и сливовое варенье. Старушка Айнуш замерла, вцепившись в плюшевые подлокотники, и не могла пошевелиться. Она с опаской тронула блюдце с вареньем и быстро одёрнула руку. Блюдце как блюдце. Потом быстро клюнула крючковатым пальцем сыр. Это утро было таким странным, что хотелось скорее рассказать о нем соседке Лидэ.
Опершись на свою клюку, Айнуш быстро вышла из комнаты, звякнула калиткой и — пуф-пуф-пуф — зашагала по тропинке. Ей казалось, что палка уже не была такой удобной, как раньше. Она как будто не хотела шагать вместе со старушкой, а капризничала и плясала. Больше не было под руками уверенной, твердой опоры. Айнуш остановилась. Клюка подалась вперед своим резным тельцем и развернула старушку в сторону. Палка стала сама ударяться об землю, каждый раз делая небольшой шаг так, что старушке пришлось только поспевать за своей новой хозяйкой.
— Куда ты, остановись! Лидэ, Ли-идэ-э! — позвала напуганная Айнуш свою соседку. Но клюка уже тащила старушку к дому прачки Иллу. Поравнявшись с забором клюка вдруг остановилась, выпрямилась и топнула. Тонк! Из окна раздался сначала обеспокоенный женский голос, потом отчаянный крик, замелькали тени и задрожало пламя свечи, которая с ночи догорала на столе.
****
Вечером Айнуш и Лидэ оживленным шёпотом обсуждали странные происшествия сегодняшнего утра и пили густую крыжовенную наливку. Лидэ рассказала, что у прачки сегодня утром умер от тифа трехлетний сын, и они с опаской поглядывали в угол, где стояла резная, нарядно-черная клюка Айнуш.
— Сейчас бы к твоей наливке копченой селедки и ароматного пюре, которое готовит кирпичник Торрэ... — сказала Айнуш и вдруг услышала какой-то очень знакомый звук. Тонк! И на столе появился чугунок, заботливо закутанный в кухонное полотенце.
— Айнуш, разве ты что-то приносила с собой? — обе изумленно смотрели на чугунок.
— Я пойду... - сказала Айнуш, — сниму бельё с веревки, пока не начался ливень.
Айнуш поспешно взяла палку и, подходя к дому, опять почувствовала, как та засопротивлялась. Обессилев от страха, Айнуш шла туда, куда клонила её черная резная трость. Рядом с конюшней местного казначейства клюка выпрямилась и звонко стукнула по порогу: Тон-н-нк! Айнуш уже поняла, что завтра утром от какой-нибудь болезни падет молодая почтовая лошадь.
Бросив палку на землю, старушка решила дойти до дома, запереть дверь, а завтра пойти к деревщику и заказать у него новую, красивую и не такую зловещую трость. Она шла, тяжело переставляя ноги: вот уже близко ее калитка, окна с недавно выбеленными ставнями, между которыми уже виднелся силуэт кота Эрме. Старушка лязгнула замком калитки и быстро заперла ее изнутри.
— Уф-ф! - облегченно вздохнула Айнуш и направилась к двери дома.
Тонк! — что-то громко ударилось в ворота.