А. Смоленцев: Рождество Святителя Николая и мои личные чудеса в этот День (11 августа)

11 августа / 29 июля - Рождество свт. Николая, архиепископа Мир Ликийских.

СВЯТИТЕЛЬ НИКОЛАЙ МИРЛИКИЙСКИЙ, ЧУДОТВОРЕЦ (Дни памяти: 9 мая (Перенесение мощей), 29 июля (Рождество), 6 декабря)

НЕЗАМЕТНЫЙ ПРАЗДНИК ВСЕЛЕНСКОГО ПРАВОСЛАВИЯ – РОЖДЕСТВО СВЯТИТЕЛЯ НИКОЛАЯ (ЛИЧНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ – СОПРИКОСНОВЕНИЯ С ЧУДОМ)

Ночь в Великорецком, Ночь...

Вообще-то не ночь, а сутки.

...час девятый, пятнадцать по часам покупным магазин­ным, суббота, начало августа, вышел я на Великорецкий берег.

Глянул на часы - три пополудни. Перекрестился - сна­чала лицом к высоченной стене леса, за которой - сердце знает: Храмы Великорецкие - поклонился.

Потом реке Великой поклонился, силу солнца преодо­левая, словно упиралось ослепительное в мой лоб жаркой сухой огромной ладонью, спустился к воде - лицо умыл - начал жизнь свою на берегу: крапиву вытоптал кругом, си­денье себе оборудовал на бревнышке, прикинул - здесь и костер будет, никак только понять не мог, где место для ночлега - бурелом везде, серой соломой притрушенный, как после паводка, не должна бы вода здесь идти - берег высок, а впечатление - такое.

А воскресеньем, под пристальным солнечным взглядом собрал пожитки свои, умылся, опять на бревнышке поси­дел и - пора. Часы из нагрудного кармана рубашки достал, глянул - пятнадцать часов, минуту в минуту. Честно - не подгадывал я, не ускорялся и не замедлялся, да и вообще на часы не смотрел, само так получилось - ровно сутки, минута в минуту.

Сутки? Нет, все-таки - Ночь...

Но давайте по порядку.

В тот день, в самом начале августа, в субботу, часов в одиннадцать, внезапная сила подняла меня - еду в Вели- корецкое!

Время на раздумья не тратил. Собрался как в Крестный ход. Положил в рюкзак спальник, полиэтилена отрез - под спальник подстилать, да и накрыться хватит в случае до­ждя - это вместе со спальником постель такая походная. Взял кружку, ложку, чайничек эмалированный - воду на костре кипятить. Хлеб и консервы решил на месте купить: магазин в селе должен работать. И оделся привычно, по Крестному ходу: джинсы, рубашка вельветовая серая, кроссовки разношенные.

Взял рюкзак и пошел. До автовокзала пешком - чет­верть часа, а автобус отправляется ровно в двенадцать. Времени - с запасом. Иду не спеша. Смотрю на себя со стороны - удивляюсь. Я на подъем тяжел. Лишний раз из дома не выйду. А здесь не то что в магазин сходить, за сотню почти километров решил махнуть. Решил? Когда мне решать было? Встал и пошел, как ни в чем не бывало. Уди­вительно.

Еду. Город и мост через Вятку за спиной остались. Авто­бус «пазик», полупустой, легко бежит по трассе. Верхние окна открыты - ветерок шторками играет.

Повернули на Юрью. За окном - поля с перелесками. Лес смешанный, невысокий. Березняк островками, осинник с елью. Взгорки, низинки. И небо - неба у нас в Вятке мно­го - кажется, до сизого хруста промытое - а ведь август уже. И свет золотой осыпается по небосклону, чуть позва­нивая. Даже вроде за воротник попадает, спину покалыва­ет. Или это в салоне не закреплено что-то и так дзинькает хрустально, и солнце, с этой теперь стороны, шею и плечо греет.

Вспомнилось вдруг, как ехал я этой же дорогой в июле с маленькой Олей на коленях, только тогда «газель» нас несла. Оле три с половиной года. «Я тоже уже боль­шая», - говорит она о себе утвердительно. Две косички у Оли темно-русые, носик - кнопочка курносая, глазки ка­рие, живые, быстрые. Смотрела Оля в окошко, напевала тоненько-тоненько, «ля» протяжно вела, словно на струн­ку серебряную высокие нотки собирала: «По по-ля-а-м, по сыпучим ле-са-а-м». «Оленька, - говорю, - это пески сы­пучие бывают, леса - другие». Поет по-своему. Улыбается. Носик морщит. Меня не слушает, своему в себе внемлет.

Улыбнулся я своему воспоминанию.

Первая радость наконец угнездилась, принялась в душе, и открылось мысленному взору село Великорецкое, жизни моей село.

Местность вятская увалами идет. И сам город наш, Вят­ка, на холмах стоит. Считается, что наступление всемирно­го ледника как раз на этом рубеже остановилось. Ледник растаял, а та земля, которую он перед собой толкал, оста­лась застывшими огромными волнами - увалами.

На одном из вятских увалов высоко и вольно стоит село Великорецкое. Красиво стоит - весь мир окрест, как на ла­дони. На такой высоте и должна душа жить, таким просто­ром жизнь мерить.

В самом селе Великорецком, как в крестьянской избе, все по ладу, все под рукой. Пойдешь к реке Великой, на закатное солнце, храмы за спиной оставляя, видишь - на краю поля сосны могучие, и от них спуск к Берегу крутой, соснами поросший. Прямо под горой - Купель и Источник - два домика бревенчатых, часовенки малые, деревянными куполами со крестами увенчанные. Рядом, левее, чуть ниже по течению реки, вытянута вдоль берега, выкроена из островерхого густого хвойного леса полянка простор­ная. На полянке, ближе к соснам и елям, Алтарь стоит. Вы­сокий бревенчатый, крыша в два конька крест на крест, купол медью обшит, Врата дощатые, вблизи огромные, и отворяются они раз в год, в День Праздника.

Здесь, на берегу реки Великой, на сосновой горе, и яв­лен был в год Куликовской битвы образ Святителя Нико­лая. Смотришь на икону и не ведаешь, что предстоишь пе­ред самим грозным Архиепископом неведомо далеких Мир Ликийских. Пред тем, кто рассек узел ереси арианской од­ним ударом длани. Разве? Это же наш вятский батюшка из сельской глубинки, ты его в Крестном ходу не раз видел и под благословение подходил. А однажды даже исповедал­ся ему на Берегу. И страшно тебе было, и говорить трудно, а поднял глаза, и защемило под ложечкой, дух захватило как при взлете, так нас прощение поднимает. И это он же, батюшка наш, когда самый край жизни твоей был, пришел в дом твой легко. Ты и не заметил, перед иконами стоя, не обернулся. Он прошел за твоей спиной, к детям твоим спящим, и доченьке твоей под подушку денежки в узельце положил, а сына твоего перекрестил, ладонь свою горячую на лоб ему положил, всю боль его себе принимая. И ты потом только сообразил - кто спас тебя. Увидел его, благо­дарить кинулся. Он сначала улыбнулся тебе. А слова твои услышал, выпрямился сухо, нахмурился. Губы плотно сжа­ты, седина - паче снега холод, взгляд поверх тебя, сказал отрывисто, четко, требовательно: «Господа - Благодари».

Такая у нас Икона - наш Николай Чудотворец. Никола Великорецкий - так вятский народ говорит.

Образ явился чудесно, и сам народу чудеса явил. При­нимая образ в столицу Вятской земли, обещали вятчане приносить Икону обратно каждый год, к Дню чудесного обретения святыни. По-современному считая, к шестому июня. Шестьсот лет и приносят. Есть и мое десятилетие в этом общем с вятским народом труде. Третьего июня из Вятки выходим, три дня в пути, два ночлега в селах Бобино и Монастырское. Пятого июня входим в село Великорец- кое к исходу дня, часов около пяти вечера. Шестого июня в Великорецком - сам праздник обретения Чудотворно­го Образа. Исповедь прямо на Берегу, две Божественных Литургии. Ранняя с восходом солнца совпадает. Солнце в небо идет, играет перламутровым переливом. И Пламя Евхаристии вместе с солнцем - все огненней, все выше. И - Причастие. А поздняя Литургия - архиерейское Бого­служение. И если на ранней службе солнце лишь взглядом можно взять, то на поздней - сердце солнцу сродни, вме­сте с ним по небесной круче восходит. Потом Водосвятие здесь же, на Берегу, у Источника и Купели. А наверху, в селе - колокола Великорецкие льют по всей мироколице звонкую пасхальную радость. И сыплются с неба в ответ то ли искры серебряные, то ли брызги лучистые: «Никола кропит», - говорят в народе. Бывает - на небе ни облачка, а твоя капелька все равно найдет тебя, щелкнет любовно по носу ли, по лбу, щеки ли коснется - «живем, брат!».

Так и в этом году пришел я в Великорецкое вместе с Крестным ходом. И после Праздника, часов около четырех

вечера, вышел на берег. Всегда в это время стараюсь к реке приходить - прощаюсь с Великой ровно на год.

Окунулся я, вода ледяная. Хорошо. Сижу на берегу у са­мого выхода с поляны, вниз по течению, там, где лес на­чинается. Великая прямо передо мной хоть и не широка, но ни речкой, ни тем более речушкой не назовешь. Река. Сноровистая река, уверенная, с характером. Здесь она пе­ред плавным поворотом смиряется немного и в берег чуть вдается, заводь образуя. Заводь прямо классическая: ве­точки ивы над ней нависают, осока острая кромку воды сторожит.

И вдруг увидел как наяву: удилище в берег воткнуто и поплавок на воде покоится - так же, как я сейчас на бере­гу, пока не шевельнули меня мысли, пока мир не потащил страстями в глубину и нежизнь. В миг душу захолонуло. Лет десять не был я на рыбалке. Не сидел с удочкой на бе­регу, так, чтобы никто, кроме рыб, не тревожил. И думаю с удивлением - а что мешает: приехал и рыбачь на здо­ровье? «Приеду, - сказал я себе, - обязательно приеду».

Вернулся я в Вятку Крестным ходом восьмого июня, как и должно. Вновь замелькали выходные: суббота-воскресе­нье. День за днем, один-другой. И все дела у меня, все что-то надо. Правда, расписание узнал: ходят автобусы в Великорецкое.

А время летит. Жаркое лето уходит стремительно, как река из-под ног. Петров пост к концу идет. В воскресенье, на память Петра и Февроньи, стою на Литургии. Евангелие читают. Я голову склонил и каждое слово не мысленно, а всем своим существом повторять пытаюсь:

«Есть же в Иерусалиме у Овечьих ворот купальня, на­зываемая по-еврейски Вифезда, при которой было пять крытых ходов. В них лежало великое множество боль­ных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды, ибо Ангел Господень по временам сходил в ку­пальню и возмущал воду, и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью. Тут был человек, находившийся в болезни тридцать восемь лет. Иисус, увидев его лежа­щего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему: хочешь ли быть здоров? Больной отвечал Ему: так, Господи; но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихо­жу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему: встань, возьми постель твою и ходи. И он тотчас выздо­ровел, и взял постель свою и пошел. Было же это в день субботний».

И я - рядом со спасением лежу и не успеваю? Понятно - живу, дышу, работаю, детей своих поддерживаю. Но на деле именно лежу: сердце мое расслабленно. Жизнь есть во мне, а движения нет. И даже желания движения нет. Одно у меня движение - раз в год Крестный ход. Пройду и словно опять лежу.

Дома Евангелие перечитал. Точно обо мне. Притча о расслабленном и в других Евангелиях повторена на свой лад. Есть и так, что четверо друзей крышу разобрали и друга своего к Господу отпустили. Господи, меня-то кто от­пустит?

И месяца не прошло - еду я в Великорецкое...

Приехал, оказывается, уже. Автобус стоит, люди выхо­дят, ограда монастырская перед глазами - Великорецкое. Не заметил, как доехал.

Я ли это? В Великорецком? Червей копаю у рядов тор­говых? Три Храма в Великорецком - в линию вдоль дороги к Берегу, а по бокам широко стены дореволюционных тор­говых рядов идут, правые, если к Берегу лицом стоять, в один этаж - проемы оконные огромные, левые - двухэтаж­ные с обычными окнами, сейчас досками заколоченными. Вот у двухэтажных рядов и роюсь я черепком шифера. Червь мелкий, шустрый, и мало его - жара. Бревно отка­тишь. Успел схватить - твои. Набрал с горсть, наверное. Ладно - хватит. На берег не терпится.

Перед тем как о наживке думать, я в Храм зашел, в сред­ний, в Преображенский, он только и открыт. Службы нет, день еще. Покой, прохлада. С обустройством монастыря - храм стал строже. Икон не много. От этого ощущение - значительной сдержанности такой. Мудрого молчания что ли. Распятье, конечно, сердце сразу цепляет шипами венца тернового. Распятье из древа вырезано и все как есть слишком реально все. Как - это слишком - при нашем жестокосердии и так-то мало нам видеть. Даже и так - не чувствуем. Испросил благословение у святителя Николая на пребывание на Святой земле его. Прости, отче Николае, что вот так, на отдых приехал, не на труды. Но видишь ведь, каково мне... Благослови, прости и помилуй.

...иду на Берег. Сердце то стучит, то молчит - замира­ет. Я ли? Здесь ли? Иду проселком по соснячку-подростку. Травы. Небо. Август - а звон июльский в природе, воздух чуть плывет от жары. Вот уже и вековой сосняк, и спуск под гору, к Источнику, по корням сосновым, узловатым, выбеленным, поперек спуска расхлестнутым, как ступени.

Увидел берег меж сосновых стволов, так и ахнул. При­ехал беглец-отшельник, притек на спасение к Николаю Чу­дотворцу. По берегу - рой людской. Мелкое, да крупное, пышное, да тощее - изобилие телесное.

Замер я на спуске. Помогай, отче Николае, спасаться надо. Не сюда я ехал. Я к тебе ехал. Спасай-выручай. Спу­стился я с горы, в полуголую толпу смело вошел. Я - как дикарь среди них - борода, рюкзак, еще и одетый, но не заметили, пропустили, прошел меж ними. Стою на самом берегу: здравствуй, Великая...

Вниз по течению, к тому месту, где поплавок на воде представлял, - бесполезно идти, по всей поляне тоже люди. Глянул вправо - вверх по течению: стена леса вплотную к берегу, берег обрывистый, полосы перед водой почти и нет. Лес, обрыв красноглиняный и вода. Угадал я тропку в траве и по ней. К лесу и в лес. По лесу тропка, чуть заметная, вдоль самого обрыва. И обрыв так себе, ме­тра полтора. Но в некоторых местах, чтобы пройти, надо, дерево обхватив, над водой нависать, перебираясь. И по­нятно, почему людей нет. Быть тут негде. По всему про­странству возле тропки - бурелом буреломный, соломой серой сверху покрытый, как после паводка. А чуть в лес от тропинки - вообще топь - родники сплошь сочатся. Но мне местечко нашлось. И спуск есть к воде. И площадочка - спальник кинуть да костерок разжечь. Много ли человеку земли надо? Три аршина. Столько и есть - мое местечко на земле этой.

Как жил на берегу, чего рассказывать. Солнце к закату клонилось, и жизнь моя вся на глазах у солнца текла. Об­устроился. Искупался. За удилищем сквозь чащу еловую пробрался. Осинку метра два высотой срезал - и готово удилище. Иголок только за воротник насыпал, вот тебе и несыпучие леса наши. Слышу - звон колокольный, гулкий и вольный густо поплыл по небу над лесом, над рекой. Солнце, как на волнах, от звона закачалось, сердце тол­кнулось в ребра и обратно в тело ударило, потянуло воз­вратной мощью наверх, к колоколам. Пошел на службу...

После службы - монастырский устав мерный, неспеш­ный, сродни колокольной тяге - день торопливо уходит. Вроде, неловко ему: служба кончилась, а он еще мешка­ет, шебуршит чего-то. Поэтому смеркается быстро. И до берега добежал я, и костерок затеплил почти потемну. Затрепетал огонек - живем, радуемся. Водой со святого источника - по пути со службы подчерпнул - чайничек на­полнил, на огонь пристроил. Лист смородины - руку протя­нул, в темноте на ощупь сорвал, по запаху не спутаешь, и слова другого не подберешь: чем пахнет - смородиной - в чайничек покидал. И не заметил за светлыми житейски­ми мгновениями, как Ночь воцарилась на Берегу: густая, беззвездная. Слышно - река трудится, течет, работает не­устанно. Хищник мелкий ударит, всплеснет, и вновь только течения говор невнятный, внутренний, благолепный. И сам я, человек, в этом темном лепете мироздания лишь толика малая, общим движением влекомая. Душа в нас, она, мо­жет, так же, как река, течет и не протекает, истончается порой до ниточки - все, кажется, а потом, глядь, напол­нилась, разлилась, пошла, понесла, забормотала. Откуда, Господи? От Тебя.

Кроме как на саму тропинку ложиться, мне некуда было. Вдоль тропинки и раскинул широко отрез хрусткий, всю ночную округу хлопотливым шуршанием наполнив. Сверху спальник развернул - опять хруст, рюкзак - под голову. Улегся наконец. Глаза закрыл. Вдруг как бухнет что-то у самого изголовья. Сердчишко - мигом в комок. Это я, вска­кивая и одновременно щелкая зажигалкой, отметил. Вижу: сидит на краю моей походной постели - Жаба. Не лягушка, и именно что - с буквы большой. Таких я в жизни не встре­чал - в две ладони не взять. Основательная такая - хозя­юшка. Серьезный экземпляр. Сидит грузно, смотрит вни­мательно. Прости, - говорю, - я на ночь только. Стряхнул ее аккуратно с подстилки. Лег осторожно. Теперь каждый шорох слышу. Ладно - жаба, а змеи? Последнее, что поду­мал. И как от берега оттолкнулся - поплыл во сне со всем великорецким мирозданием вместе.

Проснулся ровно в три часа. Ночь непроглядная. Но знаю, к четырем светать начнет. Огонек, затаившийся в угольках, раздул. Вновь полыхнуло пламечко жизни. Воду вскипятил. Контуры мира все четче проступают. Река обо­значилась, и противоположный берег. Пока удочку забро­сил, совсем рассвело, и поплавок хорошо виден. Гладь воды - зеркальная. Сразу и клев пошел. Рыбешка разно­мастная речная. Берет бойко. Окуньки живоглоты меньше ладони, а хватают крючок как большие, не достанешь из пасти; ерши жабры и спинной плавник топырят, на соб­ственной слизи ускользнуть норовят; беленькая рыбка - та приличная: сорожка, елец - берет хитро, осторожно, ис­подволь; пескари шустрят без разбора - давай закидывай скорее. В общем, не опишешь - рыбацкое счастье. Покле- вочка, подсечка, прогиб удилища... Я ли? Здесь ли?

И было еще одно событие. Вышел я наверх, в Село. Три пополудни. Автобус часов в шесть быть должен. Подожду, думаю, в Храме. Рюкзак при входе оставил. Помолился, потом на лавочке устроился у стены. В Храме прохлада, покой. Благодать. Вдруг входят в Храм - батюшка средне­го роста, крепкий такой и ступает уверенно, а с ним еще два спутника, миряне - не то что нарядно, а богато оде­тые, изысканно, можно сказать. И у самого батюшки Крест на груди золотом льет, как света источник, и облачение черное - так и сияет, и отглажено идеально. Пробыли они какое-то время в Храме, повернули к выходу. Я с лавоч­ки встал - священник же проходит. И два чувства во мне, первое - надо под благословение подойти; второе - вид у меня, сменной одежды я не брал, ночь на берегу у костра, почти без сна, то есть ясно, что и лицо рыбацким лохмо­тьям соответствует, и ладно бы один батюшка, спутники у него еще, они-то как отнесутся - введу людей в искуше­ние. А батюшка к выходу идет, то есть и ко мне. Я, с учетом своего вида, у самого выхода и был. Думаю - чего стес­няюсь: Господь меня таким же видит, не значит это - что стесняться не надо, но уж - что есть, то и есть. И шагнул я к батюшке. Ладони перед собой, правая сверху. И, скло­няя голову, успел заметить борьбу на его лице - между «земным и небесным» - как я себе объяснил: смущение от моего вида он испытал, но он же священник - и кто перед ним «в рабском виде» - отказывать он не в праве. Стою - голова склонена, ладони свои да пол только и вижу. Слышу голос чеканный, строгий: «Как под благословение подхо­дишь? Земной поклон надо делать». Думаю - ничего себе, это вроде перед Владыками только - «земной». Кланяюсь, не как сказали, но еще ниже - тыльной стороной ладони пола касаюсь. Остаюсь согнутым, сложенные ладони впе­ред тяну. Благословляет... И - целует после благословения меня, согбенного еще, в макушку прямо. Слышу ворчли­вое, но теплое: «Бегаете по монастырям». Так и не распря­мился я пока они не вышли. Стоял, думал - я, вроде, все здесь сидел и не бегал нигде. Потом дошло до меня - «по монастырям». То есть принял он меня за того, кто из од­ного в другой монастырь... Дома посмотрел - точно: благо­словение просят с земным поклоном, независимо от сана. И сам земной поклон это не земли рукой коснуться, а на колени стать да к земле лбом прижаться, вот и - земной поэтому. Урок так Урок! А я ведь всю свою православную жизнь так и подходил, а пониже склонюсь, так и думал - земной поклон. И сменную одежду стал я впредь с собой брать: внутреннее прибрать не можем, так хоть внешнее по мере сил. И потом уже не мог я это событие забыть, мысль еще. «В рабском виде.» - это понятно. А вдруг и в облачении тоже. Но священника того я ни до события, ни после в Великорецком не видел. И в макушку меня никто в жизни никогда после благословения не целовал, а подхожу я часто под благословение.

Вернулся я домой в Вятку. Крестника своего Андрея в гости пригласил - улов показать. Он с сестренкой Олей пришел. Это с ней мы навещали Андрея в православном лагере «Живая Вода», когда Оля про сыпучие леса пела.

Выложил перед ними рыбку речную. Рассказал им, как жил на берегу Великорецком, как на службу ходил, как закат проводил и рассвет встретил. Про Жабу, конечно, рассказал. И еще Олю на колени к себе посадил и при­знался ей: «Леса и вправду там сыпучие оказались. Пра­ва ты была». Улыбнулась Оля, кивнула мне одобрительно. Прижалась доверчиво, так крепко, что я всю беззащитную хрупкость ее ребрышек сердцем почувствовал, головку за­прокинув, просит: «Про Ночь еще расскажи». Спрашиваю: «Про какую ночь, Оля?». «Про Ночь, про самую Ночь», - повторяет. «Так ведь спал я, Олечка, ночью. И не видел ничего, и не знаю. Как же расскажу, если спал?». Вздох­нула она... Хотел написать - «по-взрослому», да нет - по- детски именно она вздохнула. Вздох детский, он глубже, у взрослого потому что какая бы ни была сложность, она из­мерима земной мерой. а детский вздох - это вздох Любви по несовершенству мира и человека. Ясно же - будьте со­вершенны, как Отец, а мы так разве? А дети видят, пони­мают, но - что могут? Только и вздохнуть с Любовию горь­кою о нас. Так и вздохнула Оля. Проворно, будто о важном своем, неотложном деле вспомнив, шмыгнула с колен моих и под письменный стол забралась. И слышу: мотивчик вы­водит. Прислушался - про леса свои сыпучие опять поет.

С той поры, как вспомню свою поездку, скажу себе: «Ночь в Великорецком», - только два слова - и так светло на душе, так хорошо, словно живет в моей душе, незави­симо от меня, счастливая добрая тайна, этим словам тайна отзывается, и все существо мое любовью наполняет. По­чему так?

И вот все думаю - почему: Ночь. Ночи-то не видел я. Спал и спал. А внутри что-то твердит, подсказывает - Ночь. Не день. Не вечер. Не утро. Не рыбалка даже, вроде ради нее и ехал. Нет - Ночь и все. Почему?

.А я ведь и в следующие выходные в Великорецкое вы­рвался.

Про свою первую поездку сам себе поверить не мог - что это со мной было. А уже второй раз еду. Теперь я в пятницу вечером выехал. С работы на час раньше отпро­сился - мы до четырех по пятницам работаем. Мне бы по времени еще на работе сидеть, добирая до краев душевное отупение недели рабочей, а я уже в Великорецкое лечу. И

какое уж тут отупение - радость одна - словно и не было вовсе недели этой.

В автобусе вновь ветерок по салону. А за окнами - небо, солнце, леса сыпучие, отныне - точно знаю. Трое из пасса­жиров мое внимание привлекли - дядечка, лет шестидеся­ти, а дедушкой не назовешь, чернобородый, курчавый, со строгой вольницей в темных глазах. С ним две женщины. Тоже ни бабушками, ни старушками не назвать их. Хотя видно - возраст почтенный. Но какая-то остовность в них, основность, что ли, как в древе до костяной белизны ве­трами, дождями и временем выбеленном. И точно, они в дороге достали книжечки - видно по шрифту: вязь цер­ковнославянская - молитвословы. Читать стали. Задние сидения в «пазике» друг другу навстречу развернуты, вдоль салона. Мы напротив друг друга сидели. Поэтому - хорошо видел. Думаю, в монастырь едут. Но все-равно, что-то необычное в них. Отметил. Не раздумывался - свой молитвослов достал, тоже читать начал. Акафист святи­телю Николаю сначала - «Взбранный чудотворче...». Мой молитвослов тоже на церковно-славянском, поэтому и от­крыл я его, как равный среди равных, ох, гордыня, моя гордыня, все существо мое, пальцем даже шевельну, а и то - по гордыне. Акафистом я радость свою. так, акафи­стом да молитвой по назначению возвращаю. Откуда при­шла, туда и возвращаю.

С радостью тоже бережнее надо. Ей, радости, выход ну­жен. Без выхода она человека почище беды опрокинуть может. Захватила радость, понесла, а ноги-то по земле ходят. О камень ногою споткнулся - лоб расшиб. Я свою радость в себе не держу. Я ее всю благодарностью Госпо­ду отправляю. Откуда радость моя - от Него только. Богу отдайте Богово - а как отдать? Молитвой. Вложи радость свою в молитву. В молитве ей, радости, самое место, там она - дома. Мы молиться когда начинаем? Когда прижмет. А надо и когда разожмет, пуще прежнего молиться, Бога Благодарить. В молитве равновесие мира. Центр тяжести мира - молитва. И точка опоры, кстати, тоже - молитва. С этой точки как раз мир можно перевернуть. Но зачем его переворачивать? Переворачивателей и так много. Но и удерживателей достаточно. В молитве и твое собственное равновесие. Придавило тебя Крестом - молись. Нет тако­го промысла, чтобы человека в землю, в смерть вдавило. Крест - это Жизнь. Молись - возвращай равновесие. Но и радость - воскрилила тебя, тоже молись. Не теряй землю. Крест не теряй.

И Великорецкое-то с Акафистами - мигом. Словно не на автобусе, а на той самой радости и долетел.

Червей в этот раз по нормальному надо было копать, по-серьезному. Не заходя в ограду монастыря, пошел вниз в село. Бабушку на огороде увидел, попросился. И - разре­шила. «Мы обычно не пускаем никого, - говорит, - но ко­пай». На огороде копать - другое дело, червь так червь - настоящий.

Вновь поднялся вверх, к Ограде монастыря. Перекре­стился, в Ограду вошел. И в храм, в Преображенский. Как мимо храма пройти - не серьезно. Служат, но служба сдер­жанная, без елеепомазания. В семь вечера уже на берег то­пал. В этот раз сразу левее взял, чтоб через поляну и вниз по течению. Приткнусь, думаю, где-нибудь. Уверенности уже побольше было. Минут двадцать лесной тропинкой по- над берегом прошел. Вот и место - отличное. И кострище с бревнышками сосновыми, как для меня кто приготовил.

Берег высокий, гораздо выше, чем вверх по течению. Лес - лесной такой, настоящий, с характером своим, с молчани­ем собственным, особенным, затаенным. Сосны, ели, даже пихты царственные, огромные, мелочь лиственная между ними - как детишки на прогулке у ног воспитателей, толь­ко что детей меньше, чем воспитателей. А уж под каким древом я рюкзак свой скинул да жить наладился, - так то вообще если не директор этого детского сада, то старшей группой заведует - точно.

И все так же - костер, смородина. Ночь только звезда­ми одарила. Усеяли все небо - крупной яркой россыпью, гроздьями прямо. Вверх, конечно, не видно ничего - кро­ны. Но я же метра два от обрыва, на самом берегу был. И вот по-над рекой, по-над другим берегом, над всем миром тем, - небо как есть все, взору открыто было и светило все звездами. Август - время звездопада. И ведь падали звезды, срывались с неба. Смотришь в эту вышину голу­бого глубокого огня, огнями усеянную. И, вдруг, раз - не дрогнул даже, а как-то сразу пошел, почертил по дуге бе­лым следом за собой один свет искренний и пропал тут же, исчез. Как мгновенно все, а ведь целый мир уходит. Куда?

Смотрю в небо. А место, где я был - берег мой, левый, высокий, правый, напротив - песчаный с отмелью, с пля­жиком таким, по золотому песку серебряными лопушками заросшему. Великая здесь в плавном протяжном повороте идет. Справа - пляж обустроила, а к моему берегу, напро­тив, весь топляк, весь бурелом снесла. И за счет поворота мне с моего места вверх по реке далеко видно, но чего там видеть - темень же. И вижу - свет по реке идет к моему берегу ближе. Огонек цвета прямо как звездного, плазмен­ный, не скажешь, что яркий, но чувствуется - пронзитель­ный. И так движется неспешно по воде у самого берега и ко мне ближе, ближе. Думаю, то ли мужики с острогой, то ли еще по каким рыбацким делам. Костер мой с воды тоже ведь хорошо видно. И ближе ко мне - пошел огонь от бе­рега, на средину реки. Напротив моего костра задержался. «Мужики», - это от огонька ко мне обращаются, не видно ведь, сколько людей на берегу. Да и я едва разглядел - один, вроде, человек в лодке. «Добрый вечер», - ответил я, голос не напрягая. Тишина же. Просто так говорить мож­но. «Добрый, добрый, - с лодки продолжают, - как бы это спросить-то у вас помягче... В общем, тут, это, как бы это... труп тут не проплывал?».

Да, думаю, «помягче» спросил.

Уж увидел бы я, молчать не стал бы, - отвечаю. «Да тут, это мужики отдыхали. Часа в четыре у них один то ли купаться пошел. И нет и нет. К вечеру опомнились, искать стали. Вот и.». Словно себе самому рассказали с лодки. И ушел огонек, ушел обратно, вверх ушел, против течения.

Вот в эту, вторую ночь, долго я не мог уснуть. И вопрос с лодки тут не причем, - я и не думал об этом, если вы­пили - мало ли ушел, заблудился, уснул или в селе где приткнулся, всяко бывает.

И почти вся она эта ночь моя была. Всю я ее видел, жил в ней. Вбирал в себя, впитывал, и шорох леса - особенный, сплошной с прохрустами внезапными, всполохами шумо­выми, и небесную ярмарку звездную рассыпчатую, голубо­окую. И срывались звезды и гасли, и пока жили в полете, можно было загадывать желание. А мне и пожелать то не­чего было. Все было у меня в ту ночь, весь мир был во мне, и я был во всем мире. И места желанию не было ни во мне, ни в мире. Все было заполнено равновесием и гармонией, как в точке молитвы. Но ведь не молился же я. Просто ле­жал и смотрел в небо, в звезды, и шум леса слышал и говор реки. Просто лежал - смотрел, слушал, дышал - как часть мира этого, сотворенного Богом. Может это такое молча­ние и есть высшая из возможных на земле молитв - единое с Божьим Миром дыхание?

Уснул я после полуночи, наверное. А встал также, в три. Звезды сияют. И необычное - ровный, мощный шум - ве­тер верховой по кронам тянет, первобытной прямо какой- то неизбывности, не порывами, а ровной тягой, течением небесным, и только по кронам его и слышно, внизу, где я - тишина движения полная, то есть ветер не с реки шел, а по-над лесом, и деревья отвечали ему, скрипели, трудно им было высоту держать, не кланяясь.

И все-таки почему, когда я говорю - Ночь в Великорец- ком. Не эта, вторая, ночь во мне, не та ночь, которая от и до моя была, которую прожил я вместе с ней же с ночью, как часть ее неотдельная, а та - Ночь, первая в Великорец- ком, которую и не видел я, спал в которой. Почему?

А рыбалка на второй мой рассвет отличная была - ме­сто там поглубже, рыбешка покрупнее. Уже не сразу и на берег выкинешь, поводит еще, подержит под водой - ох, и миг этот - сердце не на земле живет - кто там в глубинах водных... бывает и - зацеп, а сердце уж чуть не выскочило.

На обратном пути подошел к Купели. Полуголых нет. На­род одетый, да все основательный какой-то народ. Но стоят у дверей Купели, не заходят. Спрашиваю у мужика - есть кто в купели? Он говорит - сначала батюшки, потом уж мы.

Как батюшки, думаю, водосвятие что ли сегодня. Ба­тюшки выходят от Источника, там, видно, служили. В ря­сах, но я их не знаю. Тут как осенило - Рождество Святи­теля Николая - сегодня! Точно! А старообрядцы к этому Дню на Великую Ходом идут. Как и мы - Великорецким. Только они за два дня идут. А мы за три. Словно другими глазами и Берег, и людей я увидел. Самое яркое - платки у девушек белые-белые, неземной прямо белизны, как кры­лья ангелов может, потому что еще и сияют на солнце, а ведь материя, хоть и отутюженная. А некоторые платы еще и нитью серебряной горят - чудо.

И женщина, одна из двух - с кем сюда ехал, ко мне по­дошла.

«Вот Вы не спросили вчера - а Праздник сегодня». «Знаю, матушка, - отвечаю, - у нас, у православных, Рож­дество Святителя Николая тоже до революции в святцах было...». Говорю и чувствую, не то что-то говорю... Дошло. «Простите, я в смысле, православные, в смысле, мы все православные, оговорился я, простите.». «Да ничего, - отвечает, - Вы меня простите, с Праздником Вас». Окунул­ся я, ждал не долго.

Вот как это было. Ночь в Великорецком.

И ведь понял я почему - Ночь - это именно та, неве­домая мне ночь, которую спал я. Потому что неведомое - Божие и есть. Та ночь, которую я видел, раз - видел, зна­чит - со стороны смотрел. Сам себя - частью мира назвал, был бы частью - не думал бы об этом. Никогда ты частью Божьего Мира не станешь, пока в тебе разум главенству­ет. А главенствует он, разум, - всегда, когда бодрствует. Попробуй хоть миг ни о чем не думать. Вообще не о чем. Чтоб голова - пустая, что называется, была. Попробуй. Мо­жешь? - Нет. Вот в том и дело. Святые подвижники право­славные - молитвой разум выключали. Вот тогда полно­стью Божьи были. Но такой уровень молитвы вытрудить надо. А простому человеку - как? Вот и спишь в Святом месте. Разум безмолвствует, а душа, душа то ведь не спит. Вот и есть она, душа, в тот миг - Божья. В гостях она - у Господа. От тебя, от себя отдыхает. А ты спишь. Не зна­ешь. Да и незачем тебе знать. А душа знает - где была, что видела, как от тебя отдохнула, вот и подсказывает тебе - Ночь в Великорецком. Ночь... И Богу Слава!

Ночью в Великорецком я действительно спал. Но жизнь не остановилась, не исчезла, не уснула вместе со мной. Жизнь продолжалась: также текла река, также дышал те­плый ветер, вращалась земля, шло время, ночь проживала свои мгновения. И я, спящий, тоже жил в этой жизни, толь­ко не думал, не слышал, не видел. Но - жил! Жил, может, так единственно правильно, как только и надо жить на бе­лом свете. Чем я занят, когда не сплю? Едва лишь открою глаза, я упрямо начинаю разбирать стену между собой и Богом, которую сам же и воздвиг, надежно и тщательно подгоняя свои грехи один к другому, в ряд и вверх, напо­добие кирпичей. И к концу дня, сверяя дневные труды с вечерним правилом, я убеждаюсь, что моя стена за день стала лишь выше и крепче.

Но была одна Ночь, когда я напрочь забыл о стене. И стены не было. А Бог был. И я был. Этим чувством жива во мне - Ночь в Великорецком.

Хорошо это все, может оно все так и есть на самом деле, хорошо - а вот Оля откуда обо всем об этом знает? А вы сами догадайтесь.

(из книги "Вселение жизни" - Смоленцев, А. И. Вселение жизни : стихи и рассказы / Смоленцев Алексей Иванович; Прав. Киров. обл., Департамент культуры Киров. обл., Киров. обл. отд-ние Общерос. обществ. орг. «Союз писателей России». – Киров, 2014. – 160 с. – (Народная библиотека) - https://azbyka.ru/fiction/wp-content/uploads/2017/04/aleksej-smolencev-vselenie-zhizni.pdf )

СВЯТИТЕЛЬ НИКОЛАЙ МИРЛИКИЙСКИЙ, ЧУДОТВОРЕЦ - Великорецкая икона свт. Николая Чудотворца - https://days.pravoslavie.ru/images/ii1635_3074.html

Тропарь святителя Николая

глас 4

Правило веры и образ кротости,/ воздержания учителя/ яви тя стаду твоему/ Яже вещей Истина./ Сего ради стяжал еси смирением высокая,/ нищетою богатая,/ отче священноначальниче Николае,/ моли Христа Бога,// спастися душам нашим.

Кондак святителя Николая

глас 3

В Мирех, святе, священнодействитель показался еси,/ Христово бо, преподобне, Евангелие исполнив,/ положил еси душу твою о людех твоих/ и спасл еси неповинныя от смерти./ Сего ради освятился еси,// яко великий таинник Божия благодати.

( https://days.pravoslavie.ru/name/1635.html )