Полина Шкапина – современная художница, работает в направлении урбанистического и индустриального пейзажа. Часто обращается к малым архитектурным формам и «микроэлементам» городской среды. Окончила МАХЛ РАХ в 2014 г. и отделение монументальной живописи МГАХИ им. Сурикова в 2020 г. В декабре 2021 года дебютировала с персональной выставкой «В тени кошачьей морды» в галерее NAZAVOD. В 2022 году принимала участие в выставке «Грезы о молоке» в центре Вознесенского, в ярмарке «Арт Москва» от галереи «Триумф», в выставке «Монстры под кроватью» в пространстве «Третье место». Сейчас – участница второго сезона резиденции фонда MaxArt Foundation. Специально для Мальцовской галереи Даниил Мизин обсуждает с художницей искреннюю любовь к девятиэтажкам, невыразимую красоту вентиляционных шахт в Кисловодске и разницу между этической и эстетической деконструкцией города.
Д. Сторонний наблюдатель, впервые видя картины с заборами ПО-2, профнастилом, промзонами и др., скорее всего причислит твоё искусство к т.н. «эстетике ******[дебрей]». Согласна ли ты с этим?
ПШ. Справедливости ради, многие мои подписчики находят меня через одноименную популярную группу ВК (~400 тыс подписчиков – прим.), я иногда кидаю свои работы туда в предложку. Темы очевидно перекликаются, аудитория переходит на мою страницу, начинает интересоваться и подписываться.
Но я бы не хотела полностью ассоциироваться с этим термином. Он имеет очевидно негативную окраску. Эстетика – понятно, про красоту, но вторая часть термина подразумевает, что вокруг нас – нечто "мерзенькое", в чём нам не нравится находиться. Я сторонюсь таких эмоциональных окрасок. Наоборот, мне хочется донести до зрителя мысль, что всё это – исключительно красиво.
Д. Как ты пришла к такому подходу?
ПШ. Я всю жизнь прожила в Москве. Москва – мой город. Она огромна, с очень разными районами и разной архитектурой. В этом разнообразии не так уж сложно начать видеть красивое.
Д. Твоя любовь к городской эстетике распространяется только на Москву?
ПШ. Я не пытаюсь намеренно выделить Москву и принизить другие города, но я всю жизнь тут прожила и детальнее всего изучила именно столицу, поэтому про неё могу говорить уверенно. Конечно, когда я куда-то приезжаю, то и там вижу увлекающие меня места и формы.
Д. Есть ли город, куда бы ты хотела приехать и «освоить» его своим искусством?
ПШ. Банально, но Санкт-Петербург. Очень красивый город. Как и в Москве, мне там больше нравятся не открыточные места, очевидно привлекательные, а что-то спрятанное. Во дворах, в дальних районах, не в самом центре. Даже на Васильевском острове можно найти, например, заброшенный завод «Красный гвоздильщик», это потрясающая архитектура.
Д. Если мы говорим об искусстве, которое работает с темой города, как у нас, так и за рубежом, в последние десятилетия – от стрит-артистов до акционистов – это всё в первую очередь социально-ориентированное искусство. У нас оно как раз и проявилось в виде «эстетики ******[дебрей]». Грубо говоря – это этическая деконструкция города. Можно ли назвать то, чем ты занимаешься – эстетической деконструкцией города?
ПШ. Да, согласна, хорошее определение. Я чувствую дискомфорт, когда моё творчество пытаются вплести в социальные категории, выяснить, кого я хвалю или ругаю. Не люблю делить архитектуру на плохую и хорошую – это всё очень разношерстная, но цельная картина, которая просто есть. И я просто занимаюсь её эстетическим разбором.
Д. Такой подход принято ассоциировать с консервативной, академической живописью из ХХ века, круг ценителей которой сегодня довольно специфичен. Как тебе удалось сломать этот стереотип и собрать вокруг себя не просто современную аудиторию, но и людей, в принципе далеких от арт-мира?
ПШ. Мне кажется, когда такие люди видят моё искусство, они внезапно понимают, что все эти темы им всегда были близки. Просто у них не было повода об этом задуматься. Даже если эти люди не из Москвы. Большое количество мотивов, с которыми я работаю – очень универсальны и узнаваемы. Тот же упомянутый тобой забор ПО-2. Его можно везде найти.
Подписчики смотрят на картины и удивляются: «это же буквально мой вид из окна!». Учитывая, что я акцентирую его красоту – это и вызывает положительный отклик.
Д. Ты не раз говорила мне, что один из твоих любимых музыкантов –
Михаил Елизаров. Его песни и книги построены на тех же постсоветских образах и сюжетах, что и творчество условных Владимира Сорокина и Виктора Пелевина, но есть ощущение, что Елизаров относится к теме с большей серьезностью, с неироничной любовью. Можно ли сказать, что твоё искусство построено по тому же принципу?
ПШ. Можно и так сказать, да. Мой принцип работы максимально простой – когда я замечаю что-то красивое, срочно переношу это на бумагу или холст. Люди могут жить в условной спальной девятиэтажке и думать, что и район не лучший, и хорошо бы отсюда переехать. А я вижу эту девятиэтажку в определенном освещении, при особой погоде. Возникает желание зафиксировать это ощущение на холсте. И хорошо, когда люди в итоге смотрят на картину и приходят к выводу – «оказывается, и это может быть красивым».
Д. Что такое город для тебя как для художника?
ПШ. Объект изучения, препарирования. Тонна материала для работы. Как бы это избито не звучало, но город – живой, он меняется. Это не всегда перемены формата «было старое и ветхое, стало новое и красивое». Разные районы меняются по-разному. Вокруг тебя постоянно что-то происходит, ты постоянно что-то замечаешь.
Иногда у меня дыхание захватывает от красоты какой-нибудь ТЭЦ-8, которую освещение витрины Сбербанка окрашивает в зеленый. Градирни и идущий из них дым настолько зеленеют, что небо на контрасте выглядит фиолетовым. Этот мистический, сказочный ракурс открывается с определенной точки Третьего транспортного кольца (ТТК). Я много раз проезжала неподалеку и никак не могла его поймать. В какой-то момент я просто села в такси и сказала водителю – везите меня по ТТК, я вам скажу, когда остановиться. Так мы и нашли это место. Понадобился год. Я тогда не знала, что это именно ТЭЦ-8, поэтому так много времени и ушло.
Пару лет назад градирни перекрасили. Старый, серый цвет позволял им хорошо «впитывать» внешнее освещение. Теперь они белые с сине-красными квадратами. Хорошо, что успела.
Д. Никита Лукинский (дизайнер, автор телеграм-канала «Унежить душу» – прим.), исследуя русскую визуальную эстетику, недавно так определил методику её создания: «эмоциональная и искренняя сакрализация и деконструкция элементов родного пространства». То есть русское – это не про конкретный набор образов, а про отношение к ним. Главное – понять, как полюбить, а что полюбить – найдется. Согласна ли ты с этим?
ПШ. Отвечу через лирическое отступление. Когда я была ребенком, мы с родителями каждое лето ездили в Италию, проводили время на побережье красивого небольшого города. Рядом море, сосны повсюду, с большой шапкой хвои сверху. Каждый день яркое голубое небо, потрясающий золотой песок. Чудесное место для жизни. Но мне ничего не хотелось там изобразить, ничего не казалось близким, никогда там не работалось. Даже несмотря на то, что я училась в лицее и мне после каждого лета нужно было сдавать, условно, 30 картин.
Уже гораздо позже я поняла, почему со мной это происходило. Чтобы тебе хотелось что-то пересказать, изобразить на картине – оно должно быть родным. В чужих и прекрасных местах можно хорошо загореть, вернуться оттуда отдохнувшим. Но для творчества они мне не подходят. Пейзаж с серо-фиолетово-коричневым небом, желтыми фонарями, от которых падают зеленые тени – вот этим хочется заниматься. У нас такого – непаханое поле.
Д. Какие у тебя любимые места в Москве, как у человека и как у художника?
ПШ. Я не разделяю. Нет такого, что погулять я люблю по центру, а вдохновляться еду в Текстильщики. Я часто выхожу на улицу и несколько часов иду в одну сторону в поисках места, которое мне понравится. Эти прогулки мне и в творческом плане ценны, и как времяпрепровождение.
Д. Ты – молодой художник, у тебя в конце прошлого года была первая персональная выставка, в групповых проектах ты начала активно появляться тоже не так давно. При этом у тебя немало подписчиков в соцсетях и довольно разнообразная аудитория. Как эти люди на тебя влияют, что они тебе пишут?
ПШ. Многие из них – люди, далекие от искусства. Это не делает их хуже или глупее, просто я для них часто становлюсь «первым художником». Темы моих картин, как я уже говорила, близки каждому, они не требуют профильного образования или насмотренности. Люди начинают погружаться, осматриваться в родном дворе. Это приятно.
Моя дебютная выставка целиком состояла из серии работ ВШ (вентиляционные шахты). Эту серию я закончила несколько лет назад, но мне до сих пор присылают фотографии вентиляционных шахт, которые стоят у моих подписчиков во дворе или которые они где-то увидели. Одну шахту из Кисловодска мне отправили дважды, сделали это совершенно разные и незнакомые друг с другом люди. Но она потрясающе красивая, так что это неудивительно.
Больше всего радуют сообщения с таким посылом: «вы знаете, я живу здесь уже 15 лет, но только сейчас, благодаря вам, обратила внимание на…».
Д. Частью эстетической традиции каких художников ты бы хотела себя считать? Продолжателем ли, одним из ли – как угодно.
ПШ. Всегда теряюсь на этом вопросе. Единственное, кого могу назвать – Питер Брейгель Старший. Мне нравится находить в окружающей реальности переклички с его работами. Черные деревья на фоне белого снега и подобное. Несмотря на разницу во времени, разницу территориальную – такие совпадения всё равно можно находить.
Д. Где твои работы можно будет в ближайшее время увидеть вживую?
ПШ. Сейчас я резидент фонда MaxArt, через два месяца будет выставка с результатами нашего «резидентствования». В остальном – подписывайтесь и следите за анонсами!