...Влад очнулся от громкой трели звонка, поискал глазами телефон, уставился на мутный диск и дрожащую, словно живую трубку, не сдвинулся с места. Он знал эти звонки. Странно, но его не затошнило сейчас приступом животного страха, не заколотило в нервном ознобе и, еще только минуту посидев в безжизненной посреди комнаты позе, он, наконец, поднялся, потащился в кухню. Он напился из носика чайника, вылил на голову остатки воды, уставился на себя в зеркало. Мокрая его физиономия была бледной и страшной. Он прислушался, телефон молчал. Влад ухмыльнулся.
- Смерти моей хотите?.. Ну-ну...
Он отвалил от рукомойника, и вдруг замер, прислушался к себе.
…Волна странных, никогда прежде не испытанных ощущений, окатила его с головы до пят, оставляя удивительно светлое, легкое, приподнятое настроение. Словно сбрасывая с себя, наконец, ужасный груз, Влад в блаженстве расправил плечи, вздохнул полной грудью, всем существом предчувствуя близкий желанный конец. Присутствие снизошедшей на него какой-то необыкновенной благодати было таким сильным и отчетливым, что не поверить в нее было просто невозможно. Стараясь продлить эту до сладострастия приятную в себе эйфорию, он закрыл глаза, улыбнулся, подставил лицо струившемуся на него откуда-то сверху невидимому свету. Он больше не боялся.
Подхватив чемоданчик, Влад легко сбежал вниз по лестнице, вышел из подъезда. Боковым зрением замечая своих оторопевших мучителей, которые отчего-то вдруг будто окаменев, даже не пошевелились, продолжали пялиться в него во все глаза, он, не таясь, пошел со двора. Влад едва успел вскочить в попутку, когда братва, мгновенно выходя из оцепенения, захлопала дверцами своих «тачек», сорвалась следом. Погоня началась.
...Водитель, поглядывая в боковое зеркало на догонявшую их стаю, помрачнел.
- За тобой, что ли?
- . . . . . . . . . . . . . . . . .
- Ну, и?..
- Ты им не нужен... - Влад помолчал, потом коротко приказал - Давай из города.
План спасения был готов.
Удивляясь, отчего эта простая мысль не приходила ему в голову раньше, он с досадой поморщился, уставился в окно. Теперь ему была уже абсолютно очевидна причина удивительной удачливости его врагов: «наружка» «семьи» была поставлена исключительно грамотно и профессионально. Только однажды «сев ему на хвост», она больше не упускала его из вида, вела, чем дальше, тем жарче дышала в затылок. Решить проблему, значило оторваться от слежки, исчезнуть из поля ее зрения, «лечь на дно». О бизнесе, упущенном времени Влад думал уже спокойно: были бы, как говориться, кости целы, а мясо нарастет... Вот только... Ах ты, черт! Только бы получилось! Если ему удастся дотянуть до родных мест, он уйдет лесами, теми заповедными тропами, которые он, будучи еще мальчишкой, исходил с дедом-лесником ни одну сотню раз. По-лисьи запутав следы, он выйдет затем где-нибудь далеко в стороне, вернется обратно. А дальше... Дальше, как бог даст. Зачем загадывать... Окончательно успокаиваясь, Влад кинул в рот пластинку жвачки, уставился в окно. Машина миновала городские окраины, выехала, наконец, на федеральную трассу. Широкая лента дороги только немного попетляла между лесными островками, скоро вытянулась до самого горизонта прямым серым шнуром. Усталое солнце пряталось в вате больших кучевых облаков, шарило лучами по яркой зелени лугов, остывало, рыжело. Предвечернее в нежно-персиковых и ярких лиловых разводах небо опрокинулось на бок, упиралось краями в бесконечную высь, золоченые купола далеких церквушек. «А ведь там сейчас идут службы...» - Влад вгляделся в оранжевую ностальгически-щемящую даль, представил большую разношерстную толпу. О чем они молятся? О какой милости просят своего бога? О прощении, любви, здоровье, о счастливом долголетии себе и своим детям?.. Должно быть так. А о чем еще просить? Но ведь странно все же: верующие люди, а жить хотят... Ну, то есть ни там, на небесах, вечно, а здесь... Отчего так? Ведь если, как утверждают церковники, рай реально существует, тогда почему никто в него не стремится, не радуется, не приближает собственный конец?.. Почему даже «посвященные» не желают немедленно отправиться прямо к Создателю, тянут, увиливают от такой блистательной перспективы?.. Значит, все неправда? Значит, ничего нет: ни загробной жизни, ни ада, ни рая, ни веры, ни бога? Значит, все обман?.. Сплошное притворство?.. И религия не более, чем лицемерная сказка, подлое и лживое орудие для одурачивания слабоумных простаков?..
Влад вдруг вспомнил давнишний телевизионный сюжет, когда Папа Римский попал в больницу. Лучшие доктора, лучшие лекарства... А ведь он первый на Земле после Бога... Наместник. А не порадовался, нет, не порадовался скорой встрече с Создателем... Не Отца Небесного позвал - врача... До последнего надеялся на лучшее... На лучшее? Ах, вот оно, значит, как... Вот, значит, лучшее-то где... Ну что тут еще можно сказать?.. Вот он момент истины. И все слова, все доводы абсолютно бессмысленны и ничтожны. Если сам христианский вождь отказывается от бессмертия, цепляется за дряхлое и бессмысленное, как у отцветшего одуванчика, земное существование, о чем еще говорить?.. Смерть страшна. Без всяких оговорок. И никакая, даже самая божественная пилюля не может подсластить и ослабить ужаса перед ней. Ее бояться все. И верующие, и не верующие. Потому что смерть - это конец. Без всяких оговорок. Хотя...
Был все же в отношении к смерти у Влада один момент, которого он не понимал.
…Одним из самых ярких впечатлений его детства был увиденный однажды близко покойник.
Когда он был в том возрасте, когда человек впервые начинает осознавать себя как личность, он с ватагой дворовых мальчишек, помчался «смотреть похороны». Острое любопытство, а еще желание выделиться и утвердиться, доказать сопливой уличной общественности, что он уже «пацан» и ничего не боится, заставили его пробраться к самому гробу. Увиденное ошеломило. Влад несколько минут стоял неподвижно, рассматривал окаменевшее тело: труп был большим сильным, с огромным волевым подбородком и ртом. Он лежал, высоко выпятив широкую грудь, подсматривал за толпой мутными из-под неплотно прикрытых ресниц глазами. Он как будто заметил Влада, уставился в него, заиграл застывшей на холодных губах виноватой улыбкой. Покойник был словно смущен своим положение, но не имея возможности что-либо изменить, продолжал лежать, мучась всеобщим к нему вниманием. Влад растерялся. Родня умершего, беспрерывно завывая, то и дело склонялась к восковому бескровному лицу, отчего-то в упор не замечая его смятения. Чувство страшной неловкости и стыда за лежавшего в гробу человека вдруг ударило Влада в грудь, и он, закрываясь ладошками, попятился, растворился в толпе.
Он не мог уснуть целую ночь, ворочался, плакал, зарывался с головой в подушку и все думал, думал, вспоминая «позор» выставленного на показ нарядного мертвеца. Самым удивительным было то, что даже повзрослев, став образованным и умным, Влад не изменил своим первым детским впечатлениям. Умом и сердцем понимая, что смерть явление природное и неизбежное, что умерший человек даже в ничтожной степени не виновен в том, что умер, Влад отчего-то продолжал стыдиться его, считая состояние трупа... унизительным. Какой-то нехороший, похожий на недоброжелательность осадок всякий раз шевелился где-то в душе, заставлял брезговать и осуждать новоиспеченного покойника: «Ну как тебя угораздило, а?.. Как не совестно было умереть?.. И не стыдно теперь лежать мертвым?.. Ведь все же смотрят... Фу...» Не прощая покойнику его состояния, Влад, сам того не желая, презирал его, будто человек, превратившись в тлен, совершил какой-то предосудительный, в высшей степени аморальный поступок.
Он не мог понять, откуда взялись в нем эти нелепые ощущения, но всякий раз, узнавая о кончине даже близкого знакомого, он кривился, категорически отказывался прощаться с ним, провожать в последний путь. Попытки объяснить засевший в нем странный предрассудок, Влад предпринимал ни раз. Горы литературы по биологии, истории, медицине, анонимные консультации у психологов и психиатров ясности не вносили: окопавшаяся в нем однажды ненормальная в отношении смерти стыдливость не исчезала, продолжала волновать. И только со временем, прикоснувшись к еще одной непростой проблеме, он на многие вещи стал смотреть по-другому.
...Он очень дорожил этим знакомством, то и дело возвращался к нему мыслями, пытался заново прочувствовать и осмыслить новые неожиданные идеи.
…Учась в университете, Влад однажды готовился к зачету, работал на кафедре, перебирал картины известных художников. Творчество Василия Верещагина не имело к его теме отношения, но случайно взяв в руки репродукцию одного довольно известного его полотна, он замер, задумался. Должно быть, он дольше, чем следовало, задержал на ней свое внимание, потому что сидевший за соседним столом профессор вдруг оторвался от своих конспектов
- Впечатляет, не правда ли ?
- Впечатляет. Талантливо. Но... Не нужно было этого писать.
- Простите, не понял?
- Я говорю, что искусство должно быть не только талантливым, но и эстетичным.
- То есть «чистым»? Искусством для искусства?
- Я за красоту.
- Понятно. Позвольте... - Профессор потянулся к Владу, взял из его рук репродукцию. - Ну что же... Вы правы... Такую в салоне над диваном действительно не повесишь. Но и не скоро забудешь. Цепляет. Верно?
- Цепляет. Только все это нездорово. Изображать следует не смерть, а жизнь. Вот единственно достойная творчества тема. В мире есть только две по-настоящему великие ценности - жизнь и любовь.
- Но что бы человек это осознал и научился ценить, он должен сначала это потерять...
- Гм... И что же? Жизнь не кошелек, ее не вернешь, чтобы потом беречь…
- Так в этом и суть. Вовсе не обязательно учиться на собственных ошибках. Такие вот полотна как раз и дают возможность взглянуть на многие истины со стороны. И чем честнее, правдивее отображена действительность, тем доходчевее. Правда почти всегда неприятна. Но в этом ее и сила. Вы обратили внимание, как автор назвал свою работу? «Апофеоз войны». Заметьте, войны, а не смерти. Потому что смерть естественна, война нет. И гора черепов - дело рук человеческих. Одни люди убили других. И именно этот ужас, когда, оказывается, человечество способно не только на созидание, но и зверства, желание заставить его содрогнуться от самого себя и побуждает, я думаю, мастера выбирать такие сюжеты. Истинный гуманизм, настоящее искусство - это не попытка замалчивания существующих вокруг бедствий, а их изобличение, поиски путей и возможности преодоления. Если даже смерть от старости есть самое страшное из всех существующих на земле несчастий, то, что говорить об убийствах?! Нет, не придумали еще люди слов, чтобы высказать ими всю вопиющую противоестественность иных своих поступков. Только редкие таланты способны выразить это музыкой, жестами, кистью. Миссия художника тяжела и благородна: воспитывать и исправлять несчастные души.
- Это не объяснение. Так мы уходим от существа проблемы. Ведь у каждого человека своё мироощущение. И одни, согласен, глядя на весь этот вздор и содрогнуться, задумаются. А другие... Другие просто пересчитают изображенное здесь воронье... Поймите, тот, кто не убивал, и так не станет. А убийцы... Это патология. Такие посмотрят, полюбопытствуют, посмакуют и продолжат творить свои кровавые дела. Нет, искусство не воспитывает и тем более не исправляет. Иногда даже наоборот. Такие вот «художества» для нетвердой больной психики - настоящая провокация. А учитывая размах творимых в мире злодеяний, больных, надо полагать, среди нас большинство... Следует избегать изображать насилие и смерть. Даже та, как вы деликатно выражаетесь, «естественная» от старости кончина есть явление в высшей степени мерзкое, постыдное, лишенное какой-либо возвышенной подоплеки.
Профессор поправил очки, с неподдельным любопытством уставился на Влада. Тот покраснел, смутился и, переживая за свою нечаянную откровенность, заторопился собирать рассыпанные на столе рисунки.
- Интересная мысль. - Профессор окончательно отложил свою работу, встал, заходил по аудитории. - А, знаете, я однажды уже слышал это... Так вы полагаете, что умирать не столько страшно, сколько... стыдно? Это что же Ваши личные переживания или философия?
Влад потупился, передернул плечами.
- Не знаю... Просто однажды мальчишкой увидел, как хоронят. И теперь, представьте, не могу смотреть на мертвецов. Так и подмывает возмутиться: зачем, мол, ты в гроб залез?, зачем умер?.. Люди же кругом, ей-богу, ну как не совестно?.. Даже страха нет, один стыд.
- Вы верующий?
- Нет. То есть... Да нет же, нет, конечно... Хотя... Да, в общем, как все – молюсь, когда плохо... В так...
- Понятно.
Профессор помолчал.
- Все дело в том, что будь вы верующим, ваши представления не вызвали бы у вас никаких затруднений. С точки зрения религии смерть есть грех. Такой же, как воровство или мошенничество. Вот только из всех грехов он самый большой и отвратительный. И если грабить, брать чужое для верующего есть вещь совершенно невозможная и постыдная, то какие же чувства должен вызывать в нем больший за эти грехи грех? Воровать, клеветать, обманывать нельзя - грешно. Значит, умирать еще грешнее. Быть непорядочным, безнравственным то есть греховным человеком стыдно, значит, и смертным быть тоже стыдно. Страх, стыд перед смертью - чувства безусловные, потому что изначальные. Они не приобретаются с жизненным опытом. Инстинкт самосохранения есть инстинкт врожденный и самый сильный из всех. У здорового человека он развит абсолютно. Ни один психически здоровый индивидуум не хочет умирать. И только проблемные в этом плане личности мало или вовсе не дорожат жизнью, склонны к суициду. Больная психика парализует волю, нивелирует многие моральные ценности, разрушает бессознательные, то есть врожденные связи и представления: нет первородного стыда - нет страха перед смертью, а, значит, нет главного сдерживающего фактора.
- Хм...
- Что? Что-то не так? Вы не согласны?
- По-моему, здесь есть одна большая неувязочка. Если ваша теория верна и в основе страха перед смертью действительно лежит стыд, то получается, что все жизнелюбы - это изначально нравственные люди?..
- Да, и что?
- Но это абсурд! - Влад растеряно развел руками, жалко улыбнулся.
- Почему?
- Потому что человек, который до безрассудства любит жизнь, никогда не только не сделается самоубийцей, но и не отдаст ее за других. Больше того, он будет защищать ее всеми силами, будет стараться сохранить ее любой ценой! Но вы же понимаете, что иногда означает «сохранить жизнь любой ценой»… То есть даже ценой предательства. Если следовать вашей логике, получается, что у подонков и подлецов, то есть у «самых талантливых из нас жизнелюбов» первородный стыд развит невероятно, а у героев, жертвующих собой... его нет вообще... Так что ли?! То есть предатели особенно нравственны, а все эти «павки корчагины» и «александры матросовы» - патологические типы, ну или в лучшем случае больные на голову сумасшедшие...
- Ловко вы все разложили...
- Да нет, просто довел до логического конца ваши «религиозные» на эту тему рассуждения...
Профессор не обиделся. Он подошел к Владу, взял из его рук рисунки, стал задумчиво перебирать отобранную кучу.
- Видите ли, молодой человек, как ни странно это прозвучит, но стыд, совесть, культура и вера в бога есть далеко не одно и то же. Можно не признавать, например, церковь, быть не очень образованным и малокультурным человеком, но иметь внутренний замечательно хороший нравственный стержень. Можно наоборот. Образованность, религиозный фанатизм и то, что человек не бегает нагишом по улицам, не оправляется, простите, прямо на тротуарах, вовсе не означает, что он является совестливым, с какими-то особо высокими в душе принципами. Мораль - это верно - одна. Нравственных категорий много. И наличие одной, вовсе не означает непременное присутствие всех прочих. В жизни об этом говорят просто: идеальных нет, у каждого есть свои достоинства и свои недостатки. Но ваше замечание о героях и подлецах весьма стоящее, чтобы поговорить о них подробнее...
Профессор помолчал
- Знаете, в чем ваша ошибка? В том, что вы осуждаете людей, делите их на плохих и хороших.
- То есть?!
- «Герои»... «предатели»... Где вы этому набрались?
Влад окончательно растерялся.
- Я не понимаю...
Профессор вскинул на него глаза и вдруг смутился, снял очки, повертел в руках. Он заметно волновался, будто решал: продолжать или нет.
- Знаете, был у меня в жизни случай... Я тогда срочную служил. Возрастом не на много старше вашего. Подняли нас как то по тревоге: нарушитель в районе нашей заставы перешел границу. Местность сложная, лесистая, людей мало. Разделились. Одних поставили в оцепление, другие стали прочесывать квадрат, выдавливать на нас перебежчика. Вы даже не представляете, что со мной тогда творилось, и как я… рад был случившемуся! Ну что вы... Такое событие! Участвовать в задержании настоящего шпиона... Представляете?! А, главное: как я молил Бога, чтобы нарушитель вышел именно на моем участке. И что вы думаете? Услышал меня Господь - диверсанта я задержал, хотя и не без труда. Меня даже наградили потом. Вот только награды этой я никогда не ношу и ни в каких анкетах не указываю. Потому что стыжусь...
- Почему?! - Влад быстро, нетерпеливо взглянул на собеседника.
Профессор пожевал губами и, не отвечая, уставился в пол. Наконец, он выдохнул.
- Потому что в поступке моем не было ничего настоящего, а уж тем более героического.
- Вы... Вы что же... струсили тогда... в последний момент?!
- Нет. Точнее... Вот лежал я в засаде, молил Бога, чтобы сподобил меня стать героем, мечтал, представляя какой мне потом за это от Родины почет будет... И наградят меня (возможно, даже боевым орденом), и в газетах обо мне «напечатают», и домой в отпуск отпустят; командир обязательно благодарственное письмо родителям и в сельсовет напишет: дескать, спасибо вам, отец, мать, за хорошего сына... В школе, где я учился, пройдут пионерские патриотические линейки. Мою фотографию в стенгазету поместят, девчонки влюбляться станут. А потом я – герой - и вовсе домой вернусь. Власти дом обязаны будут мне помочь построить. Служить в милицию пойду. На кителе орденскую планку как фронтовик носить стану. А на День Победы и вовсе с орденом... Да в райотделе, да по улицам, да чтобы все видели, уважали и завидовали... Детей своих на собственном подвиге воспитывать собирался, чтобы гордились, значит, родителем... И пока я вот так, лежа под елкой, за подвиг свой дивиденды подсчитывал, нарушитель на меня и вышел...
- И?! - Влад замер.
- …И как дал мне промеж глаз. Да так, что с меня вся героическая дурь и выскочила - в шпионы ведь малосильных не берут, к тому же готовят, тренируют. Да и терять им, в общем-то, нечего: за такие вещи срока тогда не давали, расстреливали. Короче, сцепились мы. Он меня за горло взял и, как кутенка, придушил: ни пикнуть, ни крикнуть. Товарищи далеко, ну всё, думаю, конец... И, не подскользнись, не свались он тогда со мной в овраг, был бы мне полный «аминь». Я сопротивлялся, как мог. И не о Родине, не о людях, чей мирный сон я как пограничник беречь был обязан, думал я, боровшись с врагом, а о жизни, о собственной, простите, шкуре. Выжить хотелось так, что и сказать не могу. Все проклял: и дурацкое свое «геройство», и народ, и Отечество... Жизнь - вот что было единственно значимым... На мое счастье скатились мы в какую-то лощину, и я оказался сверху, - он, видимо, при падении темечком сильно ударился, ослабил хватку. И тут уж я своего шанса не упустил, припечатал его о камни еще раз, как следует. Когда затем по моему сигналу сбежалась застава, мой пленник лежал со связанными руками лицом вниз. Все мои чаяния сбылись в полной мере: орден мне дали, в газете с полдюжины фотографий поместили, письмо родителям и в райком отправили. В отпуск отпускали... Да не поехал я...
- Почему?
- Разве не понятно?..
Влад пожал плечами.
- Понятно. Но только вы ведь его все равно задержали...
- Так получилось. Случайно все вышло. Мне просто повезло.
- Неважно.
- Вы действительно так считаете? - Профессор, наконец, оторвал взгляд от пола.
Влад пожал плечами, неуверенно протянул.
- Вы едва не погибли. Вы боролись. Враг задержан. И как ни крути, а это есть факт героический.
- Вот-вот... Факт есть, героизма - нет. За что же награда?..
- Ну, если так рассуждать...
- То что?..
- В душу к героям не заглянешь: кто знает, о чем они думали в последние перед своими подвигами мгновения?.. Но разве мы, живые, имеем право сомневаться?..
- Не имеем. Мы - не имеем. Да и не об этом я. А о том, что нельзя делить людей на достойных и не очень: никто не знает, на что в действительности способен человек. Совсем безнадежных нет. У каждого свой момент истины. И перед лицом вечности печаль «маленького человека» о том, что и он не способен на высокое, имеет в глазах Бога не меньшую ценность, чем подвиг настоящего героя. Подвиг - это, в сущности, всего лишь отчет, спрос с того, кому было многое от Него дадено. И потом... Героизм, подвиг - все это относительно.
- ?!
- Героизм может быть на лицо, но мотивация его подлая. Бывает наоборот: чтобы совершить Поступок, требуется взять грех на душу. И не всегда те, кого мы считаем кумирами, таковыми на самом деле, по большому счету, являются. Тут за душой или в душе - уж как хотите называйте - надобно иметь кое что ещё...
- ?!!
- То, что сильнее любых самых важных инстинктов и самой морали...
(продолжение следует...)