…Фартило Владу, однако, недолго. «Семья» шла за ним след в след. Зная, что ему некуда деться, что он «доходит», они уже не торопились его брать. Словно большие хищные кошки, бандиты играли с ним, как с полудохлой мышью, растягивали от его мучений удовольствие. Теперь, придя в очередной раз, они ленились даже подниматься за ним в квартиру, звонили по телефону, предлагали самому спуститься и сесть в дожидавшуюся у подъезда машину. Противный знакомый бас по-прежнему приглашал его «поговорить», уже не особо и притворяясь.
- Владик, сынок... Давай встретимся... Ну чего тянуть... Отбегался уже... Хватит...
Он был на грани.
Тяжелейший стресс от многомесячной погони, хронической усталости, недосыпания, страха и отчаяния подорвали не только его физическое здоровье. Грязный, опустившийся, похожий на несчастного бомжа, Влад временами едва дышал. Он жил теперь словно на автопилоте: не он, а кто-то другой продолжал руководить им, вести, направлять в этой безумной с бандитами гонке. Некая невероятно большая властная и непонятная ему сила не давала умереть, то и дело реанимировала угасшие надежды. Эта странная, поселившаяся в нем с некоторых пор хорошая интуиция, не раз спасала его, выводила из-под неминуемого удара, давала возможность вырваться из самых безнадежных ситуаций. Если бы Влад был человеком верующим, он, пожалуй, сформулировал бы это так: у него вдруг появился невидимый ангел-хранитель, который вел его по скользкой дорожке, не давал оступиться, оберегал и хранил от смертельной опасности. А как иначе можно было объяснить, например, тот факт, что просыпаясь иногда ночами, он начинал вдруг ни с того ни с сего торопливо одеваться, выскальзывал на улицу, только на ничтожные мгновения опережая пришедших за ним в очередной раз братков? Он чувствовал опасность даже не шкурой, а на уровне каких-то идеальных полей, в существование которых никогда прежде не верил. Но именно это, какое-то сверхъестественное чутье, подсказывало, что сдаваться, возвращать ценности не стоит, что они ему скоро сгодятся. Он помнил даже день, когда эти экстрасенсорные способности обнаружились в нем в первый раз, и, признаться, очень любил вспоминать странное случившееся с ним тогда происшествие. А история и в самом деле была занятной...
...Отрываясь в очередной раз от своих преследователей, Влад оказался на автостанции какого-то областного центра. Стараясь затеряться в пестрой толпе отъезжающих, он в ожидании автобуса бесцельно бродил по большому шумному пятачку вокзала. Пригревшаяся на солнце разношерстная публика, нацепив на головы самодельные из газет пилотки, сидела на длинных скамейках, чемоданах, широких парапетах фонтанов и клумб. Она закусывала, читала, пела под гитару, даже в малой степени не интересуясь друг другом.
…Эта семья привлекла внимание Влада сразу: несчастная судьба беженцев, волею случая оказавшихся выброшенными из привычной среды, была написана на лицах всех без исключения ее членов. Даже крохотный, до половины завернутый в несвежую пеленку младенец не плакал, тер кулачками морщинистое как у старичка лицо, жалобно куксил, терзал тощую и пустую материнскую грудь. Женщина то и дело подгребала к себе худенькое его тельце, вставляла в беззубый голодный ротик сосок, баюкала, беспрестанно оглядывалась, отыскивала глазами других детей и мужа. Невысокого роста худосочный таджик зарабатывал семье на хлеб тут же на станции. Тяжеленные кули с цементом, которые он разгружал, перетаскивал к месту стройки, были ему явно не под силу. Принимая на спину очередной страшный мешок, он всякий раз приседал, скалился в чудовищной как у рвущего штангу атлета гримасе, с трудом переставлял полусогнутые от непосильной тяжести ноги. Зрелище от его работы было ужасным. Страшась одного вида этого страдающего человека, его вздувшихся не шее вен, багрового, залитого кровавым потом и слезами лица, пассажиры отворачивались, старались не смотреть в его сторону. Только жена, мучась его болью, не сводила с супруга огромных в пол-лица воспаленных глаз. Она кривилась в болезненной гримасе, когда очередной неподъемный груз падал мужу на спину, вздрагивала, как от удара, начинала быстро, «не в тему», качать не кричащего вовсе ребенка. Маленький и щуплый, как былинка, старший их сын крутился у отца под ногами, иногда сильно мешал. Таджик ругался, гнал его, но искренне желая помочь и поддержать родителя, малыш не отставал, вновь и вновь бросался к нему, протягивал к жуткому падающему мешку худые веточки рук, ахал и вскрикивал. Мать звала его, беззлобно грозилась. Иногда мальчик отходил, начинал бесцельно бродить по площади, молча смотрел на жующих бутерброды и кур людей, одними глазами умолял о помощи. Ему подавали. Не соблазняясь съесть от предложенного куска даже крошку, он тут же убегал, нес его матери и младшим братишкам.
Гадая, откуда эта семья могла появиться в самом центре России, жалея детей, их мать и самого несчастного азиата, Влад даже похолодел, заметив направлявшийся к ним полицейский патруль. Мгновенно сообразив, что если эти люди мирились с нынешним своим положением, значит нужда, изгнавшая их однажды из родных мест, была несравненно хуже, он заволновался, думая, что правоохранители задержат сейчас этот маленький семейный табор, отправят в «обезьянник», а затем вышлют из страны туда, откуда он, спасаясь от своей большой беды, бежал. Не в силах видеть чужое горе, Влад опустил глаза, в бессильном отчаянии сжал кулаки. К его удивлению беженцев не тронули: документы у семьи были в порядке. Полицейские вернули женщине паспорта, козырнули, пошли прочь. Сердце бешено заколотилось, перехватило дыхание: сумасшедшая мысль пришла ему в голову, защекотала в носу. А почему нет?.. Влад еще только мгновение обдумывал свою неожиданную идею, а потом, словно боясь, что беженцы могут исчезнуть раньше, чем он сумеет им помочь, торопливо поднялся, поспешил в уборную. Закрывшись в кабинке, он присел на унитаз, уложил на коленях заветный чемоданчик.
…Новенькая в упаковках валюта плотными рядами лежала на дне, дразнилась невероятно приятным запахом больших денег. Влад залюбовался своим богатством, тронул, погладил ладонью красивый зеленоватый его монолит. Не зная, сколько именно нужно для счастья этим нищим голодным инородцам, он быстро прикинул стоимость приличного в этих краях дома, новой «Газели», расходы на первое время обживания, вытащил, переложил в пакет с десяток тугих пачек. Словно к чему-то прислушиваясь, он еще минуту сидел, сравнивая содержимое своего чемодана и кулька, а затем, поколебавшись, бросил в пакет - «так на всякий случай...» - еще пару пачек. Влад быстро закрыл кейс, щелкнул замочками, поднялся. План передачи денег сложился почти мгновенно.
…Зной по-прежнему заливал задраенную в асфальт площадь, струился тяжелыми испарениями, мучил, нудил исстрадавшуюся в томительном ожидании толпу. Влад снял с себя жилетку, спрятал ее вместе с кейсом в черный пакет, взглянул на солнце, повернулся к нему спиной. Он все рассчитал правильно. Теперь если его собеседник будет стоять к нему лицом, он едва ли сможет смотреть на него прямо: обжигающе-яркое солнце станет бить в глаза, не давать возможности рассмотреть его как следует. Влад выбрал, наконец, позицию и, вспоминая, как называла мальчика мать, замер в ожидании. Ждать пришлось недолго. Пацан, гуляя по автостанции, скоро повернул в его сторону. Влад решился.
- Абдурахман, а, Абдурахман...
Мальчик вздрогнул, оглянулся.
- Подойди ко мне.
Абдурахман послушно остановился рядом. Он из-под ладошки взглянул на незнакомца, но ослепленный блестящим вокруг его головы солнечным нимбом не мог рассмотреть лица. Малыш переминался на тонких своих ногах, крутил головой, жмурился, закрывал то один, то другой глаз, но так и не разобрав, кто перед ним стоит, весь обратился вслух.
Влад тихо растягивал слова.
- Ты правоверный мусульманин, Абдурахман?
Мальчик кивнул.
- Ты знаешь кто я?
Абдурахман покачал головой, честно признался, что не знает.
- Я пророк Иса. Меня послал Творец. Вот, возьми, отдай отцу и скажи, что Всевышний доволен им, и хочет помочь... Пусть заботится, бережет семью и не обижает, помогает другим...
Абдурахман, казалось, перестал дышать. Вытаращив в безмерном удивлении маленькие раскосые глаза, он медленно распрямился и вдруг попятился, испуганно залепетал.
- Нет Бога, кроме Аллаха!.. Не Бога, кроме Аллаха!..
Влад, не теряя самообладание, даже не пошевелился, спокойно кивнул
- Хвала Аллаху, по милости которого совершается благое! Возьми же...
Мальчик остановился, а потом, пораженный словами и необычным, исходящим от всего тела незнакомца сиянием, несмело потянулся к пакету. Влад разжал пальцы, отдал деньги.
- Да благословит тебя Аллах! Иди…
Абдурахман, как зачарованный, стал поворачиваться, чтобы уйти, когда остановился, качнулся в благодарственном поклоне.
- Да воздаст тебе Аллах благом...
Он уходил медленно, торжественно, держа на вытянутой руке заветный пакет. Сомнения, что все случившееся было правдой, мучили его, и он то и дело оглядывался на свою ношу. Уже пройдя с десяток метров, малыш вдруг резко обернулся назад, поискал глазами Пророка. Тот бесследно исчез. Солнце по-прежнему слепило глаза и, поглядывая то в молочную бездну полуденного неба, то себе под ноги, Абдурахман еще минуту изумленно пожимал плечами, а затем в последний раз взглянул на зажатый в руке пакет, сорвался с места, со всех ног бросился к отцу.
Влад юркнул в ближайшую кофейню, торопливо надел жилетку, очки и кепку, вышел, пересёк площадь, остановился в противоположной от того места, где только что разыграл свой маленький спектакль, стороне. Он видел, как мальчишка подскочил к тащившему свой страшный груз родителю, стал нетерпеливо дергать, тормошить его за штанину. Отец огрызнулся, продолжая с трудом переставлять подгибавшиеся конечности. Внезапно он замер, тупо уставился себе под ноги, слушал, что говорил ему сын. Абдурахман, отчаянно жестикулируя, то и дело показывал на висевший в руке пакет, тыкал пальцем в сторону, где встретил таинственного незнакомца, в небо, в солнце... Отец еще мгновение ошарашенно молчал, потом, выворачиваясь из-под придавившего его мешка, рухнул перед сыном на колени, схватил за хрупкие плечи, стал трясти, быстро-быстро ощупывать. Малыш, рассказывая о необыкновенном происшествии, вновь и вновь запрокидывал кверху лицо, широко разводил руками, изображая блистательный у головы Пророка нимб. Таджик, затравленно озираясь, медленно поднялся с колен, сунул деньги за пазуху, дернул за руку сына, побежал с ним на площадь. Они раз за разом обегали вокруг чудного места, вглядывались в лица прохожих, обследовали все закоулки станции. Наконец, поверив, что все это происходит наяву, несчастный малый вдруг заплакал, поднял глаза к небу. Он несколько минут стоял, что-то горячо с чувством шепча, а затем, закончив молитву, «умылся» ладонями, побежал к жене. Он подхватил, прижал к груди одного из детей, взял за ручку другого, кивнул изумленной своей половине, приказывая ей идти следом.
...Этот эпизод оставил невероятно приятный, будто светлый, в душе Влада след. Он был теперь единственным аргументом, спасительной соломинкой, за которую в минуты страшной хандры цеплялась его бунтующая совесть. Разве от того, что огромные ценности оставались бы сейчас закопанными в могиле, было бы кому-то легче? Разве так уж справедливо было бы достанься они не ему, а бандитам? А так, завладев сокровищами, он помог, возможно, даже спас от гибели целую семью. Он больше не стыдился себя, не терзался сомнениями и, соглашаясь на мученичество, был готов и дальше терпеть свое ужасное положение, прятаться, бежать, чтобы суметь сберечь для других добытые им деньги. Временами его собственные мечты о бизнесе, престиже, каких-то связанных с этим материальных благах казались столь глупыми и никчемными, что сама мысль потратить на себя даже копейку из имевшихся у него миллионов, была для Влада невозможной и даже преступной. Странное ощущение, что он, пожалуй, уже достиг главного, бывало так сильно, что отдаваясь этому новому, никогда прежде не испытываемому настроению, он чувствовал себя почти счастливым. Искренне сожаления, что не смог уберечь от гибели несчастных компаньонов, Влад радовался собственному несчастью, понимая, что именно оно помогло ему постичь высшую истину: никакие блага в мире не могли даже близко сравниться с радостью лично им спасенных и облагодетельствованных людей. Вот он смысл, вот она главная всего бытия идея. Вспоминая маленького наивного Абдурахмана и его родню, он любил представлять, как они обустраиваются на новом месте. Правильно подозревая, что отец Абдурахмана был человеком честным, порядочным, великим тружеником, который предпочел скорее сдохнуть от своего каторжного труда, чем опуститься до разбоя и грабежей, Влад отчего-то чем дальше тем отчетливее ощущал, что у того все складывается как надо. Таджик наверняка уже купил где-нибудь ветхий с большим участком домишко, завел хозяйство, завез стройматериалы, нанял земляков, строит собственный добротный дом, шоферит, разводит коз и любимых баранов. Живет, в общем... Дай ему, Бог... Влад облегченно вздыхал, сладко потягивался, каждой клеточкой ощущая невыразимо приятное чувство от однажды сделанного кому-то добра. Хотя... Хотя такие минуты просветления случались у него довольно часто, жизнь, с ее чисто человеческими, а не божественными законами брала свое.
…Когда удирая от своих преследователей, ему случалось проскакивать вечерами через какой-нибудь большой город, Влад едва сдерживал слезы. Картинки залитых неоновыми огнями замечательно красивых улиц, широких, «а ля Европа», проспектов, фешенебельных казино-ресторанов, бутиков, автосалонов, деловых центров, банков томили душу, рвали ее на части, заставляли плакать и болеть уставшее от бесплодного ожидания сердце. Горечь от несбывшихся надежд, от невозможности немедленно приступить к «делу» и занять свое достойное среди этой богатой публики место переполняла все его существо, давила грудь такой отчаянной обидой, что та глушила все имевшиеся в нем живые хорошие чувства, заставляла стыдиться недавних добрых и человеколюбивых переживаний. Влад тосковал, метался, вновь и вновь возвращался к своей мечте о большом бизнесе, престиже, высоком общественном положении олигарха. В такие мгновения он забывал обо всем, становился безжалостным и жестким, готовым переступить даже через святое. Его момент истины наступил неожиданно...
(продолжение следует...)