Мне явилось в голову: передать свой сборничек воспоминаний вологжан о Гаврилине – Белову. Василий Иванович знаком бывал и с Гаврилиным, и со всеми на свете, – центральная фигура литературной борьбы 70-90-х, вдруг заинтересуется, сам начнёт вспоминать...
Помощник и редактор Белова – Цыганов – шёл к нему «прямым ходом», книжку мою прихватил. На другой день Александр Александрович доложил: заметно было, что глаза Белова дрогнули... Василий Иванович к той поре стал заметно сдавать. Несколько лет ходил с палочкой, да и голова в такие годы становится не та, сутками напролёт за письменным столом не просидишь...
«Устарел. Дали мне II группу инвалидности. То и дело по больницам. <…> А я уже шлёпаюсь головой об асфальт, был летом на Валааме – упал головой с 4 ступени лестницы. А месяц назад врезался с третьей ступени на вокзале в Сергиевом Посаде. Голову сохранил, но локоть, всю руку так и не залечил…»В.И. Белов – мурманскому литератору В.С. Маслову. 19.11.2000. Публикация – Д. Коржов. «Живой журнал». 2012.
Документальное повествование требует усидчивости, это вам не роман – сплошное баловство, перетасовывание выдумок и предположений, здесь каждое слово, идущее вразрез с документами, имеет по крайней мере вес монет медно-никелевого сплава, а то и «зелени». Что вскоре и подтвердилось...
В апартаментах вологодских писателей на улице Ленина, в главной комнатке, справа стоял стол с подшивками «Красного Севера», тут же раскладывали письма. Однажды смотрю: письмо и мне адресовано. От Белова. Подошёл обрадованный Александр Алексеевич Грязев: «Давай читнём, чего он тебе насочинял?» Я отказался открывать конверт, – мало ли какие секреты, узнает Белов – рассердится, страсть как любит сердиться, старик избалованный... «Потом расскажу...» Вот и рассказываю...
«Саша, если действительно хочешь участвовать в создании книги для ЖЗЛ, то никому кроме жены быть может не говори об этом, пока не сделаем хотя бы основу… Никто не должен знать о наших планах… Ты не знаешь, на что они способны. <…> С Томашевской тоже надо быть осторожным и с Н. Серовой. <…> и питерскими «друзьями» – тоже. <…> в общем ты знаешь с кем иметь дело и как говорить! <…> Будь здоров и «хитёр»! До свидания. Белов. 26 окт. 2001 г.
Прихожу домой, скорей к телефону: ответ давать. Василий Иванович – слышно было – звонком раздражился: «Чего и звонишь, если согласен?» На другой день, утром, в десятом часу – зажужжал мой телефон. Василий Иванович совсем другой, весёлый. На дворе октябрь, число двадцать третье – день рождения Белова, дату в письме он переврал для конспирации... Белов засмеялся: «Какие уж теперь дни рождения! Работать надо. Мы с тобой такую книжку напишем! Полную правду! Чтобы обмерли! Чтобы никто слова поперёк не сказал... Еду в Москву – заключать договор. На двоих!»
Обожгло. Фамилия на обложке будет стоять рядом с фамилией Белова – куда там Нобелевская премия, ежегодная болтовня о которой с утра идёт по радио... Через день я остыл…
Бывал знаком Белов со всем культурным миром, в центре многих событий стоял. По одному слову про каждого знакомца, и то – книга. В руках у меня была лишь автобиография, написанная матерью Гаврилина, Клавдией Михайловной, в 1947 году, да её фотография того периода, в группе директоров детских домов, представленная бывшим инспектором ОБЛОНо Копышевой, да три фото, привезённых дочерью, Галиной. «Ты богатый человек, – сказал Белов, – у меня и этого нету, только пока не говори про наши планы». И возбуждённо стрелевал у меня лаковый альбомчик (больше я его не видал), подготовленный к фестивалю гаврилинской музыки в 1999 году, с автографом Наталии Евгеньевны Гаврилиной. «Откуда это у тебя?» Я добыл для альбома фотографии матери и отца Гаврилина, составители непонятно по каким соображениям решили напечатать лишь портретик матери, получилось как и в жизни: Валерий Александрович остался безотцовщиной, а мог бы носить фамилию отца: Белов. Командир пулемётной роты старший лейтенант Александр Павлович Белов погиб в августе 1942 года в боях по защите Ленинграда. Родина его - исчезнувшая теперь деревня Спиченская близ села Богородского, это Усть-Кубенский район... Взял Василий Иванович Белов - однофамилец - и компьютерные копии фотографий.
Я сказал, что промолчу о планах сколь угодно долго, за других не ручаюсь. Василий Иванович скрипнул зубами: не ручаюсь, стало быть, за него. Конечно, он через день проговорился, и это ограничило мои возможности по добыванию документов про Гаврилина.
Я и не ходил никуда, не оставлял следов. NN умело скандалила или обходилась миром, кое-какие ответы добыла. И противная сторона не дремала... Белов с любопытством ждал архивных бумаг, словно их там горы наготовлены: «С Поздняковым с Ванькой не говори – продаст, эти кумы наворотят – бульдозером не разгрести...» Услыхал Василий Иванович, что в архивах нет ясности, да и откровенно вдруг начали вредить, закипел: «Побегу к губернатору...»
Через день доложил подробности: «Дошли со Славушком до больших матов, с Евгеньевичем...» Не с того пошёл конца, хотя и с правильного на тот момент крыльца! С книг начали, книгами и кончили, увы, забыли настращать архивистов – искать хотя бы дом, в котором родился Гаврилин... Возможно, дом соседний с беловским, за деревянным ветхим забором, улица Мальцева, № 7... Или всем известный, действующий, - на улице Пирогова.
Готовая к печати книга записок Гаврилина («О музыке и не только…» «Дума», С.-Пб, 2001) влекла солидные расходы, Белов с долей справедливости возмутился: издание обескровит бюджет области, в Питере денег куры не клюют, пусть Питер платит за издание книги. Белов не забывал свой интерес! Семидесятилетие грядёт на будущий год! Вдруг на его «красный кирпич» (мое определение - А.А.) – «Час шестый» – не останется денег. Губернатор Позгалёв заверил: по нему бюджет – отдельной строкой...
Такая же пря между Вологдой и Питером вспыхивала из-за памятной доски на питерской улице Пестеля (Пантелеймоновской). Зря умер, сказал бы Гаврилин...
Губернатор резонно возражал Белову. Питер не хочет славить Гаврилина, был бы он Иосифом Бродским (живали почти рядом) – другой коленкор, а так Питер денежки прижимает; чем больше денег отдаём жадному до них Питеру, тем больше имеем прав называть Гаврилина своим земляком, а то и совсем выкупим, так сказать, у Питера. Правда, хорошо бы и вологжан не держать в чёрном теле, а то похоже на притчу о блудном сыне: Гаврилину сразу – телёнка, а тем, кто не бросал родной земли, что останется...
Конечно, Питер усовестился: имя великого русского композитора присвоено школе искусств Приморского района, утверждена стипендия для студентов теоретико-композиторского факультета консерватории, появилась улица имени Гаврилина, рядом – улицы Фёдора Абрамова и Николая Рубцова.
Вологжане отставали: фестиваль, конкурс молодых исполнителей, музыкальная школа в Кадникове, вологодская филармония – носят имя композитора, но памятника – нет, улицы – нет... В 2021 году улица имени Гаврилина – южная окраина Вологды, самое захолустье – появилась...
Бывший Октябрьский детский дом с улицы Гагарина переехал в Лукьяново, носил имя знаменитого воспитанника - Гаврилина. Частенько я проезжал по своим заботам по улице Гагарина, таксисты вздрагивали: «Имя композитора слышал, ясное дело, что этот дом – нет, не слыхал. Рядом и живу...»
Наконец, Татьяна Дмитриевна Томашевская сказала: «Что ты всё ищешь по архивам различных бумаг? Вот перед тобой прямо на полу лежала гора документов – выше дивана, сам на ней валялся днями, перебирал бумажки. Николай Дмитриевич работал в КГБ, начальник отдела, приказал собрать их изо всех архивов...» Я поднял голову, – Татьяна Дмитриевна, идя из кухни с чашками, опешила: «Александр Сергеевич! Вы у меня чуть не каждый день, – начинаю вас за Валерика принимать...»
И – меня просветило! Перетасовал в голове предыдущие рассказы, незаписанные на плёнку. Всё правда и всё ...салат из огурцов и помидоров! Начало – от одной истории, середина – от другой, окончания не стоит и выспрашивать, – таковы свойства памяти в позднем возрасте у многих. Николай Дмитриевич Петушков в 60-е годы ничего приказывать не мог, поскольку - каков пируэт судьбы! - пел оперные басовые партии в филармонии.
Как славно Белинский на телеканале «Культура» вёл свои «Рассказы старого сплетника»! И про Томашевскую с её учеником надобавлял отсебятины. «Да ведь Александр Аркадьевич француз, старенький, нечего над ним потешаться!» – засмеялась Томашевская, сама старше телемастера на два года. – Белинский в Питере – главный режиссёр Театра музыкальной комедии! Это сколько же надо держать в голове!»
И Эдуард Анатольевич Хиль в том же телевизоре дал трактовку, за что попала в тюрьму Клавдия Михайловна: картошки-де мешка не досчитались, – помнил тендряковские «Три мешка сорной пшеницы», спектакль Товстоногова с музыкой Гаврилина... Елена Васильевна Копышева говорила про излишек хлеба и банку консервов, Татьяна Дмитриевна – про сахарный песок и пачку масла... «Проверили «сигнал»: действительно, на кухне не хватило 300 гр. сливочного масла, килограмма сахарного песку и около того крупы». В. Дементьев. Валерий Гаврилин из Воздвиженья (?? – А.А.) Роман-журнал XXI века. № 6, 2004. Откуда у Вадима Валериевича Дементьева взялся этот вердикт: «действительно»? Кто из перечисленных рассказчиков видел приговор своими глазами? Никто!..
Белов представил своё досье на Гаврилина из газетных вырезок с добавлением машинописных комментариев. Я отдал ему подробные записи бесед, приведённые в брошюрке в сокращении, передал, так сказать, всю агентуру – с фотографиями, адресами и телефонами. С некоторыми людьми он побеседовал. Делился впечатлениями, – мне его слова не понравились: всё искал Василий Иванович компромата на «чёрную бабу» Гаврилину, и ничего-то не выскакивало ему навстречу...
Гаврилина предупредила: «Сама пишу, так что, извините!» Книга «Наша жизнь» вышла через десять лет, в 2014 году: дневники, шестьсот страниц.
...Белов едва ли не каждую неделю спешил в Москву, докладывал о поездках, о договорах с издателями, я посмеялся: «Что уж так часто ездить? Материалов у нас – ноль целых, маленько десятых...» Василий Иванович отговорился: «Забываешь, у меня там дочи!» Говорил в запальчивости, по-деревенски, и я ещё не забыл родного наречия. Дочи (не доча, уменьшительное, городской новояз) – дочь, одна.
«Так и надо там жить хотя бы месяц...» – «А как там жить?!» Московская атмосфера не для слабонервных, Москва – раковая опухоль на теле страны, Белов много раз высказывался на сию тему...
Говорили о журнальной жизни. «Заметил изменение курса «Нашего современника» по сравнению с викуловским да и в последнее время?» – «Нет, курс не изменился. Хорошая литература провалилась сквозь землю, а публицистика лучше стала». – «А я вот заметил. В редколлегии красоваться не хочу... Как относишься к совету Гоголя – переписывать написанное не менее семи раз?» – «Всю жизнь провёл в газетах и на радио: в течение ближайшего часа не отдашь свой текст – пеняй на себя... Совет Гоголя помню. И Гейне помню: «Когда Гораций преподал писателям знаменитое правило на девять лет оставлять свои сочинения в столе, ему следовало одновременно открыть им рецепт, как прожить девять лет без пищи».
«С какими большими ребятами знаешься! Гейне! К чему тебе этот еврейский немец?» – «Я наткнулся на него, потому что он у Гаврилина с детства был настольной книгой и чуть под монастырь не подвёл. И – родственник, говорят, Карла Маркса!» – «Который? – засмеялся Василий Иванович. – Ведь не Гаврилин?.. Давай созваниваться не вечером, не в четыре, а по утрам, в десять?»
Звонил Василий Иванович во всякое время, говорил по мелочам, без особой цели, препирался. Записывать разговоры не было смысла. Нынешний аппарат без напоминаний всё запишет и даст послушать. До ругани я ещё не доходил...
Однажды вечером сижу в келейках писательской организации у Плотникова, звонит Белов: я пропал, меня разыскивает. «А, вот он!» – обрадовался Виктор Александрович, передал трубку. Василий Иванович сказал, что подумывал ехать один, но вдвоём поваднее. «Нет ли охоты направиться с утра на машине в Кубенское?» Конечно, я согласился.
Ноябрь 2001 года... По дороге в Кубенское Белов порывался посетить монастырь в Песочном, хорошо, что дороги не нашли, – светлого времени в обрез, всю округу замело. С асфальта легковушку спускать в сугробы значило – в тот же день домой не вернуться. И около дома-то беловского я еле обнаружил машину: светлая «Волга», с виду – брошенная, в уголке двора, снегу на ней – полметра, Василий Иванович с шофёром Сергеем сидят внутри, как тетерева в сугробе, дремлют, а я дом обежал раза три...
Из моего повествования о Гаврилине:
«Сами по себе эти места – благодать для беспечного созерцателя, восторг – для вдумчивого исследователя былинных времён. В августе 1841 года здесь путешествовал со спутником своим профессором философии Вологодской духовной семинарии Павлом Ивановичем Савваитовым академик Михаил Петрович Погодин:
«За Спасо-Прилуцким монастырём начинается Аникин лес, так названный от Аники-разбойника, жившего в этом лесу, некогда дремучем и непроходимом, кроме одной дороги в Белозерск. Рано приехали в село Кубенское, бывшее городом, даже княжеством, ибо известны князья Кубенские… Славилось некогда своими разбойниками, о коих и до сих пор рассказывают много анекдотов».
Из села Кубенского путешественники отправились в село Пучки, где было ближе переехать на лодке через озеро в Спасо-Каменный монастырь, переправились на остров, где настоятель угощал их ухой из нельмы, сига и ерша, меж тем как на берегу, из уважения к особе академика, священник напоил старого слугу Погодина вином…» «Вологда. Краеведческий альманах». Вологда, 1997.
«Раннее утро, всё залито солнцем, предо мною – с крыши видно замечательно – наше прекрасное Вологодское море, Кубенское озеро, из которого есть выход во все концы света…» В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
В Перхурьеве мы постояли около бывшего дома Гаврилиных, порассуждали, давно ли крашена синим (по-деревенски – кубовым) опушка, и всё! Калитка на замке, нынешние хозяева в Вологде. Я бывал здесь весной, повезло: хозяин был дома.
«Это не мода – без плана являться...» – сказал я Василию Ивановичу и предложил поставить во главе похода заведующую музеем Ольгу Викторовну Смирнову. «А где она?» – «А в Кубенском, в больнице...» «Он здесь инкогнито!» – предупредил я. Не тут-то было, Смирнова залезла в машину: «Здрасте, Василий Иванович!» Не надулся!..
Поехали обратно в Перхурьево, пять минут и – там. Ольга посоветовала зайти к Щавиным, к Надежде Александровне и Роману Александровичу. Я без слов пробрался вперёд, включил камеру. Надо представить состояние хозяев: входит Смирнова, за нею Белов, говорит с интонацией укора: «Белов, Василий Иванович. Здравствуйте!» Бывшая учительница, Надежда Александровна спряталась от видеокамеры, заблажила: «Внукам стану рассказывать – не поверят!» Спустя несколько минут сидели за угощением: мёд, творог, капуста, огурцы – всё домашнее, попали в гости в богатое, крепкое семейство. Корову держат!
(С того года по 2016-й, - нынешних цифр не знаю, чтобы не расстраиваться, - число коров у «частников» в области уменьшилось с 40 тысяч до 5).
Надежда Александровна, чтобы и обратная дорога шла гладко, всех наградила – каждому по баночке мёду. Василий Иванович водрузил посередине стола бутылку водки. Хозяева ответили своею...
«Это ты врёшь для своего удовольствия, – сказал Цыганов, помощник Белова, когда я сетовал, что поездка удалась не вполне. Переживал за честь своей организации, знаменитой в первую очередь Беловым. – Врёшь-врёшь! Много лет не употребляет и других стыдит за эту слабость...»
Кабы Щавины знали, что Белов нагрянет, всё нарочно запомнили бы, а так – видали Гаврилина мельком, он был намного моложе, бегал в другой компании...
«Ведь, как погляжу, ничего-то наш дедушка не знает, особо серьёзного и не напишет, у него уж архангелы летают в голове...» – на ходу, в сенях, поставила диагноз Смирнова, пока Белов задержался в доме, прощался с радушными хозяевами. Одну весёлую сцену пропускаю…
Надежда Александровна Щавина плакала, твердила своё: «Внукам стану рассказывать – не поверят...» «Книжку вам пошлю свою. Рассказы для детей. С надписью!» – пообещал Белов.
Сели в машину, Василий Иванович был доволен: «Хозяева – люди настоящие деревенские. Угостили, как своих. А мы – как снег на голову! Пойду в кооперацию, а вы за мной не ходите...» Смирнова – себе на уме, успела всё увидеть и вернулась на улицу: «Продавец сидит, бедная, у печи. Покупателей нет, – денег ни у кого нет в деревне. Не знает, что великий человек зашёл к ней – «маленькую» покупать, по его росту...»
Ставили «Волгу» около церкви, выскочил прораб: «Убирайте! Сейчас придут шаланды с кирпичом!» Теперь церковь и немыслима без куполов, хотя выглядят новоделы несколько искусственно, а тогда ремонт только начинался, трудно было вообразить строение с куполами.
Реставрацию храма в Воздвиженье показывали по вологодскому Седьмому каналу. Не верится, но телевизионщики всерьёз рассказывали, что разворот событий приезжал посмотреть белоусый зам губернатора Иван Анатольевич Поздняков, и, пока бродил по верхотуре, строители ушли на обед, входы-выходы заперли от возможной шалости ребятишек, оставили чиновника на морозе, да и ветерок с озера на высоте колокольни дул немножко не такой, как понизу...
Другой анекдот, попроще. Смирнова предупредила, что дала мой телефон настоятелю вологодского кафедрального храма отцу Константину (Васильеву). «Для чего? С попами общаться не умею и не собираюсь...» – «Батюшка Константин позвонит. Всё расскажет. Очень просил...»
Настоятель выведал про здоровье, интересовался, пойду ли на спектакль пермских гастролёров «Анюта», с участием Владимира Васильева. Нет, сказал, не пойду (и не пошёл), никого (то есть Белова и Гаврилину) мне видеть уже нет нужды: все стали меня во враги записывать, и сапоги у меня изорвались, и денег ни копья…В начале моего повествования Гаврилин положил сушить ботинки в духовку (реальный случай), и они обрели вид печальный; в середине романа предводитель «Могучей кучки» Балакирев жалуется, что сапоги худы, на уроки ходить не в чем.
Отец Константин вытребовал улицу, дом, квартиру, мне и в голову не пришло – для чего, через час от него явилась посыльная с огромным фирменным конвертом, в нём бумажка – тысяча рублей! На один сапог - по тем временам - как раз!
На ближайшем концерте, в филармонии, я рассчитался: отдал для воскресной школы пачку книг, кассеты с записями почти всего Гаврилина. Рассказывал перипетии жизни композитора, пояснял свои манёвры с Беловым, с Наталией Евгеньевной. Отец Константин изумлялся: «Как это помещается в голове? За что взъелись? Делаешь добро, они и злобствуют? Я старенький, ветхий, голова покою просит. Свиридов писал музыку для церкви, Гаврилин – его товарищ, мне и довольно...»
Белов сидел неподалёку, поглядывал грозно, что за весёлая беседа идёт меж двух бородатых, не про него ли.
Анекдот вышел после похохатывания в зале филармонии. Настоятель решил обратиться за помощью к Белову. Называю телефон, заверяю: Белов – старый монархист, любезно, с почтением выслушает. Настоятелю показалось: звонить к Белову – дело притчеватое. Ну, так сам Белов позвонит с охотой, велико дело!
Вечером отец Константин с отчаянием закричал в трубку: «Катастрофа! Саша! Я после службы, измочаленный, прилёг отдохнуть. Каждая жена да охранит покой мужа своего! Матушка моя училась по финансовой части, Белова не знает. Вот он и позвонил: Белов! А кто такой, матушка поинтересовалась. Его, мол, все знают, – трубку кинул!» «Ерунда! – сказал я. – Профорсится. Сейчас скажу, чтобы звонил снова, не куражился над почтенными людьми». Потом у Василия Ивановича полюбопытствовал, какие переговоры вёл настоятель. «Денег просит поискать, походатайствовать на церковь в Воздвиженье, на бывший гаврилинский детдом...» Вот какую многоходовую комбинацию задумала Ольга Смирнова!
Пока что, в середине ноября 2001 года, мимо церкви без куполов и идём: Белов, Смирнова и я.
Выспрашивает Белов, какие в гаврилинские времена в детдоме, то есть в церкви, были лестницы, жили ли наверху голуби, какие меры принимали против малолетних озорников чтобы не вздумали выбраться на крышу да свалиться оттуда. Слышится, у него бывал собственный опыт подобного лазания, и Смирнова отвечает, сколько может. Другого анекдота, с заместителем губернатора, с белоусым Поздняковым, к пущей бы радости Василия Ивановича, ещё не успело приключиться... Белов хитро смотрит на меня: «Сейчас скажу матюк!» – «Чего ради? Ветру нет, снег не валит...» – «Вот! Не разрешает сказать матюка!» – с восторгом засмеялся Василий Иванович, ища совета у Смирновой; я так и не понял этих языковых манёвров.
Свидетельница давно минувших дней жила рядом, в зелёненьком доме около церкви, к ней мы и направлялись. Весной я вжимался в опушку дома плечом, чтобы в кадре церковь помещалась вся. Над головой распахнулось окно, Любовь Ивановна Сонина подала любопытному туристу газету «Маяк» с рассказом о церкви. Слово за слово, записал минут десять на плёнку, филармонский шофёр Витя Лобачёв бежит по зелёной лужайке и кричит: «Ещё трёх старух нашёл, которые Гаврилина помнят!» Я отложил поиск иных свидетельниц времени на другой раз, его не случилось: заболел. Весна прошла, лета как и не бывало, опять - зима...
Любовь Ивановна Сонина, в девичестве Белова, 1926 года рождения, однофамилица других Беловых. Белов, Смирнова и я без предупреждения, только снег захрустел под окнами, явились к ней в гости.
Пропускаю часть видеозаписи, где Белов пересказывает содержание своей повести «Медовый месяц», а Сонина, сидя напротив, говорит ему примерно то же самое – про себя. Одни девчонки камни таскали для дотов, другие валили лес. Не удалось записать, как Белов отвечал дочери Любови Ивановны – Надежде: возвеличивают Россию царскую, а как надо понимать её всерьёз? Нашла, кого спросить! Говорил Белов – откровенный монархист – с редким для него блеском, будто заранее условились, – ответ обдумывался всю жизнь. Я стоял рядом, невидимый, боялся переступить и шевельнуть занавеску, - при мне Белов постеснялся бы хорохориться со своим монархизмом, махнул бы рукой и хмыкнул: цари-косари - дело прошлое, не нам судить...
Любовь Ивановна после войны закончила фельдшерско-акушерскую школу в Череповце.
«Выбор был, сама сказала, что поеду работать в деревню. 15 июля 1947 года приехала сюда, в Воздвиженье. Здесь, в моём теперешнем доме, была контора детдома. Первый раз пришла в детдом – что-то невообразимое, всё было сказочно чисто. Покрывала белые, отшитые, наволочки отшитые, на кроватях – подвесы. Заправлено – в армии так не заправляют. Питание было идеальное. Я меню составляла, так на складе всегда всё было, хотя после войны было страшно голодно, хуже, чем в войну…»
Гаврилин рассказывал красочнее, литературнее.
«Страшная, голодная, послевоенная зима. В нашей деревне только женщины и дети. Еда – сушёная крапива, кора, перемороженная, гнилая картошка, выбитая ломами из земли, залитой сильнющими осенними дождями и тут же схваченной небывало ранними злыми морозами, которые сжигали всё живое и неживое. Трещали от ледяной боли и люди, и скот, и дерево, и бревно, и воздух. Ветра дули день и ночь не переставая. Нищих в эту зиму выморозило начисто. Колхозный председатель под натиском баб отпустил желающих помолиться в церковь за шестьдесят вёрст. (видимо, в Кадников – А.А.) Отправились в ночь – всё наличное женское население, в том числе и моя крестная мать Аскалиада Алексеевна Кондратьева. Мы, дети, оставшиеся с немощными старухами, единственными стражами деревни, ждали своих обратно весь следующий день, всю ночь и рано поутру дождались...» В. А. Гаврилин. «О музыке и не только...»
Крестная принесла на Рождество свечку. Кора, крапива, картошка, противни смазаны свечкой, вот и пирогов дождаться можно!
«Няня, крестная, Асколиада, жила в доме Гаврилиных, – продолжала Любовь Ивановна Сонина. – Добродушная, скромная, человечная, щупленькая. Валера Гаврилин с матерью ко мне приходил. У него болели глаза, я ему капли закапывала. Бывал у него насморк, нос я ему лечила. Мальчик был подвижный, раскованный. Галина прибаливала, что-то простудное, я ходила к ним как медик. У нас в детдоме было пианино, он приходил каждый день. Сидит целыми днями, нажимает на клавиши и вслушивается. Не было нот, никто не подскажет, воспитатели были лишены музыкального слуха. Пианино стояло внизу. Никто больше не играл, так и сломали».
«В деревенском детдоме стояло закрытое пианино – играть на нём было некому. Впервые я услышал игру на пианино, когда попал (после ареста матери – А.А.) в детдом в Вологду десяти лет от роду...» – вспоминал Гаврилин. (То же издание).
Пианино – символ незнакомого мира, который скоро и неожиданно обрушится на десятилетнего мальчика, а пока – гармонь, живая, никакого чуда в ней нет, играют многие, можно научиться.
«Мы все хотели быть гармонистами, потому что им во время гуляния был почёт, они всегда были в центре праздника». «У нас в доме гармонь была, стояла на шкафу, но я не смел ослушаться маму и к ней прикоснуться, да и шкаф был в три раза выше меня». «Меня с малолетства тянуло к гармошке и балалайке... Мама считала это занятие недостойным... Это приводило её к воспоминаниям об отце...» (Александре Павловиче Белове – А.А.) В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем». С.-Пб, 2005.
«Судили Клавдию Михайловну в 50-м, в июле, – Любовь Ивановна Сонина вела повесть, достойную трагедии Шекспира, будь он жив. – Суд в Кубенском был, открытый. Суд и прокуратура были где теперь аптека, наверху.
Я на суде выступала, дала ей положительную характеристику. Это был человек волевой, проницательный, в ней кипела страсть, я не встречала больше за всю жизнь такого человека. Человек страшно работящий, приходила каждый божий день к семи утра, её никто не посылал. Мнение о ней было хорошее вокруг: и в колхозе, и в сельсовете. Тут под окнами дорога была. Бежит из Перхурьева трусцой. Если она увидит, что женщины собрались в лес за ягодами, остановит: «Вы куда?» и вернёт в поле на работу. Она была секретарь парторганизации сельсовета.
Она погорела из-за пустяков. Голубков был колхозный кузнец, и она почему-то брала его на всякие работы – отремонтировать, покрасить. Голубков был инвалид войны. Лет за сорок, энергичный мужчина. Поехали зимой в Кубенское. Она кладёт в сани два тулупа. «Мне не надо, мне с вожжами руки не поднять в тулупе…» Клади, мол, один тулуп. «Нет, надо два!» Приехали в чайную, там Голубков. Вот зачем два тулупа. Вино появилось, закуски. Посматривают так друг на друга. Я по своим делам пока управилась, они выпили хорошо, ещё яснее посматривают. Так что мне всё стало ясно.
Что её заставило с Голубковым связаться? Трудно сказать. Сначала поговаривали, потом он и на самом деле ушёл к ней жить. Жил месяца три-четыре. Скандал. Донос. С этого всё и началось, стали на неё копать. У жены, Дуняши, было много родственников в городе, при должностях были, они и накопали на Гаврилину. Из-за неё пошла нитка. Посадили её; посадили бухгалтера Коровина (моей свекрови брат родной) Александра Дмитриевича; посадили кастеляншу, Граниславу-девицу; посадили повариху из Перхурьева, престарелую женщину; завхоза, он и кладовщиком был, Зеляева Ивана Константиновича. Под амнистию 53-го года попали, видимо, все.
Я из детдома на ту пору ушла, меня избрали вторым секретарём Кубено-Озерского райкома комсомола (собеседник, Белов, бывший первый секретарь Грязовецкого РК – А.А.), работала с 50 по 52-й год. Потом вышла замуж сюда и родила девочку, Надю. Которая работала здесь за меня, тоже вышла замуж и уехала, я вернулась на своё место в детдом. После тюрьмы Клавдия Михайловна приезжала к бывшему завхозу Зеляеву. Побыла недолго. Мы с ней не разговаривали. Ни с кем не пожелала встречаться, человек самолюбивый. Приезжала за какими-то вещами».
К рассказам нынешних авторов статей и книг, на первый взгляд, безупречным, основанным на цитатах из суждений самого героя, следует относиться осторожно, смотреть на них с помощью увеличительного стекла исторической науки, помня слова гаврилинского товарища, композитора, профессора Геннадия Григорьевича Белова: «Валерий был не слишком открытым человеком, порой не прочь мистифицировать свою личность, что-то прифантазировать и, мне кажется, сам заражался своей выдумкой». Г.Г. Белов. «Этот удивительный Гаврилин».
Современные авторы чем только ни заражены, особо – выдумками про «сталинские репрессии»...
«Ожидаемо или негаданно, справедливо или несуразно-бессмысленно чьи-то чужие руки вывернули вдруг жизнь наизнанку – заперли двери родного дома, разлучили с самым дорогим человеком <...> Гаврилин вспоминал, что Клавдия Михайловна «была настоящей коммунисткой. И всё, что вопреки здравому смыслу происходило с народом и страной, приписывала проискам врагов. <...> беззаветно верящая в идеалы коммунизма, была арестована. <...> маму выпустили после смерти Сталина и полностью реабилитировали». (Ссылка автора на издание: В. А. Гаврилин. «Слушая сердцем»). За что арестовали Клавдию Гаврилину, с чем именно было связано предъявленное ей обвинение, доподлинно неизвестно. Одна из версий, рассказанных Гаврилиным, – её подставили (новояз! Автор - не литератор, музыковед... - А.А.) сослуживцы, донесли о колоссальной растрате, нашли подтверждения в бухгалтерии <...> Он вспоминал, что по Вологодской области прокатилась тогда большая волна арестов... «У нас ведь место ссыльно-каторжное. Нам с крестной приходилось все (так уж и все... – А.А.) эти лагеря объезжать. Я там насмотрелся такого зла и наслушался такой музыки, что меня до сих пор трясёт от воспоминаний». (Ссылка на книгу: В. А. Гаврилин. «Слушая сердцем»). К.А. Супоницкая. «Валерий Гаврилин». Москва, «Молодая гвардия», серия «Жизнь замечательных людей. 2018.
Автор со слов Наталии Евгеньевны повторяет «версию» Гаврилина, не имеющую никакого смысла! Слова те – опять мистификация. Бумаг из бухгалтерии детского дома, где работала мать, малолетний рассказчик видеть не мог, если и видел, понимать в них не мог ни аза, но он, якобы, утверждал, – опять же с чьих-то слов, – что была «колоссальная растрата». Стало быть, мать была осуждена правильно? Вот это уж поистине – «вопрёки здравому смыслу»! Даже спустя годы, не мог сын так говорить о матери... Рассуждения о Сталине здесь – как топор в супе, без добавки Сталина к любой драме тех времён – варево пресное, но, дескать, по области катилась, словно речь о стихийном бедствии, о цунами, «большая волна арестов», и матери не миновала злая участь, поскольку «место ссыльно-каторжное»…
Вот почему без воодушевления поговорил с нами сын Зеляева – Африкан Иванович (у Белова герой – Иван Африканович), солидного вида дядя, в робе цвета хаки, похожий на генерала-десантника, с тонким, слабым голоском, как то бывает у больших, объёмистых людей. Всю жизнь плотничал, и тут бы тема для разговоров с Беловым.
С утра Африкан Иванович ушёл на озеро за окунями, перед сумерками мы зашли снова, захватили дома. Ни вина, ни пива пробовать не стал. Руки отвыкли, отломил горлышко «чикушки», – сила есть, вот бы такое здоровье Гаврилину тщедушному! Угостил путниками со сметаной. Показал Африкан Иванович и место, где покоилось списанное (в 70-е годы) пианино, на котором упражнялся (в конце 40-х годов) не знавший пока нот Гаврилин, разбитое и брошенное под горкой. Чугунная рама-станина, к которой крепятся струны, послужила рыболовам. «Там ведь дырочки были, раскололи на грузила». Какую-то «штуковину» – смотреть в баню не полезли – Африкан Иванович приспособил для каменки. Не только Белову хвастаться своей баней.
К Голубковым мы не пошли. Один я зашёл бы, не будь компании. Уедут, а мне на чём – домой? Зима, шесть вечера, на улице темно, в такую пору в гости напрашиваться нехорошо
Из записок Гаврилина
«Провинился. Крестная: «Выпороть тебя!» Я принёс вицу. Крестная заплакала, умилилась и пороть не стала. Мать выпорола страшно – пуком лучины. Крестная лечила меня в бане и ругала мою мать. Мать бегала вокруг бани и ругала крестную. Когда меня, всего в жару, уложили в постель, обе сидели в обнимку в кухне и плакали».
За что же такое наказание – лучиной, как Алёшу Пешкова? Похоже на умелый литературный опус, но писано-то не для посторонних глаз, как и следующее.
«Они любились с вечера до позднего зимнего света, катаясь по постели, взвизгивая и стеная. Нам казалось, что раскачиваются и гудят стены. К утру воздух в доме пропитывался рвотным запахом требушины и дурной крови, какой стоял в хлеву, когда там закололи в голодную прошлую зиму нашу Звёздочку. Мы с сестрой [Галиной] слезали с печки угорелые от этого воздуха наслаждения, убийства и надругания над чем-то невиданно светлым и чудесным, что шевелилось нежными росточками в наших телах, уходили из дома и прятались где-нибудь в укрытых местах, никого не желая видеть и слышать, и потом весь день боялись вернуться домой. К вечеру нас разыскивала крестная, минутку разглядывала нас, наскоро всплакивала и, притянув наши головы к животу, говорила: «Пойдёмте-ко поужинайте, пока матери нет. Да и спать ляжете». И помолчав, добавляла: «Сиротинки вы мои».
Тут и Лесков, «Леди Макбет Мценского уезда», и Шостакович с оперой по Лескову. Тут и правда жизни, виданная многими детьми, лишёнными, в отличие от цитируемого автора, литературных наклонностей. Бухтинку эту во второе издание книги – В.А. Гаврилин. «О музыке и не только…» – составители не взяли. Сколько отчаяния, отрешённости, отчуждения было в сыне-подростке тогда – можно представить, но для чего он закрепил то на бумаге во взрослом, всё понимающем, всё прощающем состоянии? Так про матерей не пишут ни для себя, «в стол», ни напоказ.
При всём том Гаврилин помнил, что благодаря душераздирающим детским обстоятельствам он не стал деревенским умельцем-мудрецом и гармонистом-слухачом, поглазеть-позаписывать которого приезжали бы учёные люди из больших городов, наоборот, благодаря несчастью с матерью судьба перебросила его на другую сторону возможной картины: сделался столичным грамотеем, которому природой положено тосковать по деревне и приезжать сюда на час-другой; увы, как ведётся в таких случаях, по мнению сельских жителей, вырос парень хитрой неработью, ловкачом, сумевшим обломать рога городской жизни...
В письмах к Станиславу Юрьевичу Куняеву, рассказывая о ходе работы над записками, Белов упоминал о «грехе» Клавдии Михайловны, в журнальном тексте – прорывалось местами и уважение к покойному другу – разводить турусы на колёсах не стал:
«Этот Афоня и оставался ночевать в доме Клавдии Михайловны. Надо ли говорить об этом? Может быть, и не надо. Однако о том, что устроила родня Голубкова (главным образом, родня его законной жены) – об этом сказать, наверное, надо… Доносы во все инстанции были настойчивы и порой смешны. Архивы бесчувственно берегут даже ненужные, лишние бумажки (не будем их цитировать)». В. Белов. «Наш современник», № 9, 2004.
Бумаги те перевернули многие судьбы, – кому тюрьма, кому чужая сторона... Прокурор области не смог помочь в поиске обвинительного заключения Клавдии Михайловны! Мои доверенные лица роют архивы – пусто, тут откуда ни возьмись «лишние бумажки», и мне, консультанту Белова, ни звука. Написано так, словно Василий Иванович держал те «бумажки» в руках! Кто их показал ему, где они хранятся? Очередной литературный ход Белова, проще сказать, выдумка! А может, и не выдумка! Почитал «бумажки», счёл их «смешными», отдал обратно. Так пятнадцать лет я не верил рассказу Белова о попытке самоубийства Гаврилина. Вышла в 2014 году книга дневников Наталии Евгеньевны, оказалось, случай такой, на каком долго настаивал Белов, в действительности был...
И про Афанасия Александровича Голубкова стоило рассказать побольше. Сейчас Гаврилин отошёл в тень, а лет через сто, при очередном возвышении русского духа, музыковеды – друзья и враги – и не вспомнят про Голубкова, надо бы всё разрыть дотла, чтобы в будущем нельзя было чего-либо перевирать. Не будь беды с матерью, Валерий провёл бы в деревне ещё несколько лет, пути к серьёзной музыке стали бы призрачными: осознав свою несостоятельность в искусстве, хоть кидайся из окна. А кто помог выйти на просторы искусства? Помог колхозный кузнец Голубков Афанасий Александрович, недолгое счастье с ним Клавдии Михайловны и ей же – возмездие! Его величество случай – непредсказуемый сочинитель истории...
«Бред! – написала мне доцент ГИТИСа Ксения Аркадьевна Супоницкая. – Стараться ради врагов, которые могут проявиться через сто лет...» Не лукавя, прервал дискуссию похвалой: и без того её книга о Гаврилине в серии «Жизнь замечательных людей» весьма интересна и содержательна...
Василий Иванович, не во гнев ему будь сказано, и в гостях у Любови Ивановны Сониной роли своей до конца не выдержал. Лидер легендарной русской партии, вечный радетель деревенской жизни, со слезами взирающий на простых людей, которые не смогли расстаться со своей землёй...
Надели полушубки, – у меня чёрный, у него бурый, – кухня рядом, свет горит, Белов увидал на полу в чугунке варёную картошку, которую только что употребляли с капусткой, умильно – и тут, дескать, русским духом пахнет – произнёс: «О, картошечка!» На правах старого, с прошлого лета, знакомого я доверительно приказал: «Любовь Ивановна! Заверните Василию Ивановичу в кулёчек картошин семь!» Любовь Ивановна послушно, поддерживая пафос момента, нагнулась над чугунком, Белов фыркнул: «Саша, дураком хочешь меня нарисовать! Явлюсь домой, за пазухой кулёк из газеты, картошины тёплые... – слёзы на грудь!» Все захохотали...
На обратном пути до Кубенского, умиротворённый прошедшим днём, Василий Иванович рассказывал про свой нос: «Недавно решился на операцию. Дышать не мог правильно – искривление носовой перегородки, мозгам кислороду не хватает. Четверо держали за руки, за ноги!.. Когда мы боролись, чтобы в покое оставили наши северные реки, чтобы их на Юг не поворачивали, тогда ещё мой нос пострадал. Там, на Юге, дамбы строят, от Каспия спасаются, здесь норовят реки в то самое море запустить. И мы, вологодские, в воде жили бы вроде карасей, Африкан Зеляев наловил которых сегодня... Где Пролом – проход на Базар – вечером... Раз мне по носу! Весь в крови, тех и след простыл...»
Ленинград, 1978 год, «Октябрьский» зал. Цитируем зрителя представления знаменитых гаврилинских (текст Вадима Коростылёва) «Скоморохов»:
«Когда концерт завершился, то он начал быстро уходить от всех поздравлений. Словно стыдился своего концерта... Я не стал его догонять, хоть и очень хотелось... И почему музыка написана на такие бездарные стихи? Почему, например, этот Коростылёв паскудит царицу, погубленную вместе с царём Николаем?.. Среди литераторов обеих столиц господствовала тогда в России эстетика еврейских дам, они соревновались в юморе, когда говорили о свойствах русской души и традиционных славянских обычаев, об испытаниях, выпавших на долю русского народа. Господин В. Коростылёв и отражал подобную эстетику в беспомощных виршах. Эдуард Хиль был тогда уже народным артистом, Валерий Гаврилин – лауреатом Госпремии, – разве они не понимали, что поют?.. Не исключено, что на Валерия влияли сразу жена, тёща и её мать, которую он называл «пратёщей». (в понимании Белова: трое из «еврейских дам» – А.А.) В. Белов. «Голос, рождённый под Вологдой». «Н.С.», № 9, 2004.
В начале 2000-х Белов ходил с палкой, таким представлялся и в описанном концерте, хотя в те времена он был крепок и ловок, ездил на машине, после концерта палочка пригодилась бы по иному назначению.
Конечно, Гаврилин не брал в расчёт, что у Белова применительно к царям есть мнение иное!.. Понятно, что не надо мысли неких сочинённых героев так, по-детски, переносить на автора: ты, мол, пишешь, значит, и ты так же мыслишь, вот тебе по загривку тросточкой...
Так Николай Николаевич Страхов, будучи учёным-зоологом, скотские самые поступки героев Достоевского причислил не природе персонажей, но – автору, и Анна Григорьевна вела кампанию в защиту Фёдора Михайловича... Корсаковский эккерман Василий Васильевич Ястребцев завёл разговор, «...должен ли художник испытать всё то, что он изображает, или же достаточно, чтобы он по натуре способен был воображением пережить создаваемое?» Николай Андреевич сказал, смеясь: «Что ж, если б первое было необходимо, какими же негодяями должны были быть Гёте, Шекспир, Достоевский, да и вообще все великие люди».
Между тем вполне возможно, что Коростылёв, Гаврилин словами скоморохов свои мысли и выражали, ведь миллионы советских людей, не будучи монархистами, тогда думали так же.
«А ты бы по дружбе взял да расспросил Гаврилина и нам объяснил бы его намерения. Да по шее дал бы разик-другой тем, кому невдомёк, палочкой-то своею резной!» Я хохотал, Белов разводил руками – ум-то когда является: когда уж ничего у человека не выпытаешь... «Да мне вся гаврилинская музыка не нравится!» – закипел он, увлечённый воспоминанием, посреди дороги... Шли на вокзал. Я не воскликнул: «вот те на!..» Видно было, что монархист против своей воли опять зарапортовался…
Почему же в 1990-е стало возможным всю музыкальную составляющую теле- и радиоэфира России отдать антимузыке, доморощенной и западной?
«Музыку за человека, помимо человека, способен сочинить, инструментовать, исполнить синтезатор. Купите такого музыкального робота (промышленное производство их, например, в Японии лихо налажено) – он преподнесёт вам любой ритмический рисунок, вплоть до сольной импровизации, гармонизирует последовательность звуков, сочинит множество вариаций, «освежит» бас, раскрасит тембрами. Всё это, к тому же, запомнит и запишет на нотной бумаге». Р.К. Щедрин. «Музыка России», М., «Советский композитор», 1988.
Гаврилин подпрыгнул от восхищения и заплясал, представляя, как пляшет в валенках и Свиридов в деревянном подмосковном домике, где они с Эльзой Густавовной снимают дачу. Пляшет, если читал в ту минуту доклад Щедрина, добавляя краткие, смачные слова.
Зачем деньги изводить на покупку роботов, то ли в шутку, то ли всерьёз упомянутых Щедриным?! Они же – музыкальные роботы – в зале сидят дружными рядами, многих публика в лицо знает...
Гаврилин в 1983 году – вот что в докладе съезду Щедрин должен был твердить раз семь – писал в газете «Советская Россия»: «…учили нас нашему делу…, чтобы заделали мы наконец ту брешь, которая в течение нескольких веков отделяла народ… от профессионального музыкального творчества… вижу пустующие залы в концертах современной музыки, мне снятся руки, выключающие радио, когда звучит современная соната или симфония, меня преследует недоумённый слушательский вопрос: «Чем вы, серьёзные композиторы, занимаетесь?»
Домашняя заготовка статьи, прозвучи она в докладе на всероссийском съезде, была бы ого-го:
«Много вы, композиторы, о себе воображаете! Даже сам Моцарт был амудей, так неужели вы думаете, что вы лучше?» «...во имя доброй, общительной, располагающей к братству музыки надо отказываться и от материальной роскоши, и от раздутого послужного списка.
...сфера художественного творчества бывает окружена нечистотами, где воинственно сияют непомерное самолюбие, корысть, зависть, стяжательство, лесть, непомерно раздутые амбиции…» В.А. Гаврилин. «О музыке и не только…»
То-то, подумал про себя Гаврилин, кто же после этого станет дружить с тобой, кроме Свиридова?!
...Свиридов взял в руки заветную тетрадь:
«Стоящие во главе Союзов композиторов Хренников, Щедрин, Петров и некоторые другие «царьки» – люди, развращённые самовластьем, своим исключительным, надгосударственным, надпартийным положением. Они научились… ловко, умело водить за нос государственных и партийных чиновников самого высокого и даже высшего ранга, а чиновников чуть поменьше они сами снимают и назначают. Это подлинные буржуа от коммунизма, попирающие всех, кто им неугоден». Г.В. Свиридов. «Музыка как судьба». Сост. А.С. Белоненко.
Свиридов с особым интересом наблюдал культурную жизнь Ленинграда, где в юности увлекался «левизной», где судьба довела до понимания, что «левизна» – путь разрушения искусства, путь в никуда. Наблюдал и с ужасом отмечал, что нынешние поколения, увлечённые разрушением, не собираются взяться за ум, намерены пройти тот же путь до конца.
И это непременно должно было звучать набатом в докладе, если бы говорил не Щедрин...
«Вернулся из Ленинграда, – записал Георгий Васильевич в тетради в начале 1983 года.– Бойкот моей музыки печатью, находящейся под контролем [ленинградского отделения] союза композиторов…
Делегации людей: композиторы (в том числе молодые), артисты, жалующиеся на невыносимую обстановку, на травлю, унижения, невозможность исполнения музыки, бесконтрольную, злобную, беспощадную диктатуру мафии [Андрея Павловича] Петрова…
Это не просто борьба в Союзе композиторов – это вышло за пределы творческой организации и приобрело государственные формы. К этой… борьбе подключили государственные и партийные организации, филармонии, газеты, журналы, учебные заведения…
Представить Русь и всё Русское в карикатуре, опошлить его, показать, как говорится, всему свету извечную неполноценность Русской жизни, Русской культуры и мысли, русского слова, карикатурность русской Души, грязность, неприглядность, тупость нашего народа.
Подобные взгляды не являются чем-то новым, открытием нашего времени – они существуют с давних пор… Это – Смердяков». Г.В. Свиридов. «Музыка как судьба».
И здесь – мечта о торжестве Русской идеи. Геннадию Григорьевичу Белову внушал Свиридов мысль, очевидную не только Толстому: если плохие люди объединяются, то и люди приличные должны поступить подобным образом и всыпать плохим; мысль проста, в жизни всё наоборот.
«…Мне также сильно понравились 4 хора Гаврилина «Перезвоны»… Это, знаете ли, – настоящее искусство, каким мы не избалованы теперь. Дай Бог здоровья Гаврилину, он нашёл себя и целеустремлённо работает…
Обидно, что Вы как-то одиноко все (кого я знаю) живёте, разъединены, каждый сам по себе. Это очень затрудняет Вашу жизнь! Легко Вас – топтать!.. Так уже бывало… в 1930-31 г.г., когда лютовал РАПМ: Лебединский, Белый, Корев… И теперь – похожее время… (до воцарения мафии Горбачёва оставался год с небольшим – А.А.) ненависть к Русскому, желание его исковеркать, унизить, уничтожить даже!
Будьте очень серьёзны, ищите дружбы и опоры, иначе Вас, одинокого, сомнут, растерзают. Но будьте честными, не идите на компромисс с дурными людьми». Г.В. Свиридов. «Музыка как судьба».
В гостях у Гаврилина, играя с его сыном Андреем, Свиридов описывал ситуацию более простыми словами, а Гаврилин переводил их на литературный склад. Во время последней встречи Свиридов изрёк свой завет:
«Надо, надо сочинять, не бояться. Наша музыка – наше оружие. Пускай нас бьют, пускай мы погибнем в этой борьбе, но погибнуть мы должны с оружием в руках». В.А. Гаврилин. «О музыке и не только...»
И это не было краснобайством, риторикой, злопыхательством, борьбой с ветряными мельницами. Теперь, опустя пору, видим, что Свиридов был прав. Всё сбылось.
К 70-летию Георгия Васильевича Свиридова его младший товарищ Валерий Александрович Гаврилин написал много пронзительных слов, весьма больно задевших самолюбие музыкального мира.
«Странный, одиозный. Примитивный. Не развивающийся. Отсталый. Вчерашний день. Национально-ограниченный... Это с точки зрения одних. Великий, прекрасный, могучий, неповторимый – это с точки зрения других... Человек крупный, с тяжёлой поступью и прощупывающим тяжёлым взглядом. Во всём его облике есть нечто от крупного зверя (по Бунину), что отличает только очень породистых людей и является признаком сильно развитой первопамяти, способной не только обращаться глубоко вспять, но и предвидеть, заглядывать вперёд…»
В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем». «Композитор». С.-Пб, 2005.
И так далее, без всякого музыковедческого анализа, напускающего псевдоучёного тумана. На первый взгляд непонятно, зачем к этим рассуждениям автор приладил картину драмы:
«Вечер. Снег сегодня не идёт. Сегодня будет лютый мороз. Сегодня ночью погибнут сады. Сегодня ночью по всей России погибнут сотни престарелых, брошенных российских матерей, погибнут, отогреваясь на оледеневших камнях печей, которые некому истопить. В кромешной тишине гулко взрываются рельсы. Стоят электрички. Голубыми сполохами зажигается то там, то сям хрустальный воздух – лопаются линии электропередач. В избе тепло. Топилась печь, тихо играло радио; виделся большой многоярусный зал. Тускнели сусальные золотые завитки, покашливали нарядные, душистые зрители, звуки разложенных аккордов слетали со струн арфы, наслаждённо пели скрипки, и в прицельном пятне прожекторов худая стареющая (в черновике – еврейская – А.А.) женщина танцевала танец смерти… Скорей бы весна…» В.А. Гаврилин. «Слушая сердцем».
Жгли Гаврилина слухи о смерти на «оледеневших камнях» шукшинской киногероини Куделихи? Шукшин умер в 1974, Куделиха вскоре за ним покинула свет... Но и в 1985 году текст Гаврилина стал вызовом!
Племянник Свиридова – Александр Сергеевич Белоненко писал (новичку, потому видны пояснения) научному сотруднику Института Мировой литературы Сергею Ивановичу Субботину:
«...Ваше письмо пришло в самый «кризисный» момент подготовки сборника, посвящённого 70-летию Г. В. Свиридова и обсуждению на секторе моего института (Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии – А.А.) (теперь бывшего).
Я выдержал тяжёлый бой в полном одиночестве, без всякой поддержки…Так, статью В. А. Гаврилина… без смущения и без всяких доводов назвали «хулиганской». «Шовинизм», «религиозная пропаганда» и пр. милые определения так и сыпались как из рога изобилия. В ультимативной форме потребовали убрать статью Гаврилина. Конечно, я отказался.
И в самый напряжённый момент произошло давно ожидавшееся мною событие. Ректор консерватории Чернушенко наконец пригласил меня возглавить кафедру истории русской и советской музыки. Тут уж выражению злобы у моих бывших коллег не было пределов…
Бой вокруг моего сборника носил отнюдь не частный характер, за ним просматривается более глубокая и хорошо Вам понятная конфронтация сил. Имя Свиридова сегодня – в своём роде знамя в музыкальном движении, и как Вы догадываетесь, есть много людей, которые стоят под иными знамёнами по ту сторону баррикад…» Г.В. Свиридов в воспоминаниях современников. Сост. А.Б. Вульфов. «Молодая гвардия». Москва, 2006.
Свиридов выговаривается в заветной тетради: «Если раньше призывали открыто к уничтожению Русской культуры, и надо сказать, уничтожены громадные, величайшие ценности, теперь хотят и вовсе стереть с лица земли нас как самостоятельно мыслящий народ, обратить нас в рабов, послушно повторяющих чужие слова, чужие мысли, чужую художественную манеру, чужую технику письма, занимающих самое низкое место». Г.В. Свиридов. «Музыка как судьба».
Кто же эти люди, страшные в намерениях и действиях? Многих Свиридов знал, начиная с 30-х годов.
«Хотя бы Мейерхольд…, из еврея превратившийся в католика, из католика Карла Франца Казимира в православного с многозначительным именем Всеволод… Под руководством этого деятеля была предпринята попытка разрушения русского театра…, успешно довершаемая теперь его последователями типа: [Олега] Ефремова, [Анатолия] Эфроса, [Бориса] Покровского, [Юрия] Темирканова и др.» Г. В. Свиридов. «Музыка как судьба».
На вечере воспоминаний о Гаврилине в зале вологодской филармонии вице-губернатор Поздняков, Томашевская, питерцы: Гаврилина, Петров, Белинский располагались (если смотреть из зала) слева, справа: ректор Чернушенко и Василий Иванович Белов, – диспозиция!
Андрей Павлович Петров умер в 2006 году, ушёл из жизни и двусмысленный блеск комедий Рязанова, Данелии, сочинённых за письменным столом, с музыкой Петрова. Не собираются ли в туманном элизиуме Петров с Гаврилиным за шахматной партией, которую диктовала им жизнь, не переворачивают ли доску, не рассматривают ли более эффектных вариантов?..
...1989 год. Ленинград. Гаврилин виделся с Чернушенко чаще всего в детском садике МАЛЕГОТа. Теперь у детей – дети, Гаврилин пришёл «забирать» внучку Настю. Владислав Александрович почти ровесник, судьба его почти такая же, даже посудачить не о чем, всё ясно, что на свете творится: в гору катится телега жизни или под гору.
Конечно, с вызовом бросивший консерваторию Юрий Хотуевич Темирканов – никак
не Николай Андреевич Римский-Корсаков, 1989-й год не 1905-й, но очередная революция на носу. Гаврилин и Чернушенко были бы толстосумами, гнали бы денежки в парижский банк, нынешние компрадоры давно так и делают.
– Валерий! Когда разрешишь Капелле петь «Перезвоны»? – спросил Чернушенко, зная, что у Гаврилина припасён достойный ответ.
Гаврилин раньше отговаривался, что Владимир Николаевич Минин, которому и посвящены «Перезвоны», в Москве может понять их договорённость как заговор. Чернушенко за Балакирева и за Рубинштейна пашет: с 1974 года – художественный руководитель и главный дирижёр Капеллы (имени Глинки), с 1980 года – ректор консерватории, для чего ему связываться с Гаврилиным, который не менее ядовит, огнедышащ и суров, чем Свиридов. У Свиридова ко всем один подход: самовыражайтесь, когда меня не будет, а при мне пойте так, как я хочу. И набегает из глубины зала, подняв трость, и – чудо! – огромный хор начинает петь так, как хочется автору, пусть Георгий Васильевич не успел и слова гаркнуть...
Гаврилин после инфаркта редко выходит из дома, тоже с палкой, не участвует в политических акциях, но от жизни не спрячешься, и вот на пленуме Союза композиторов «на трибуну становится Тиша» (para-phrasis песни Пахмутовой об олимпийском медвежонке, хотя Тихон Николаевич Хренников улетать ввысь на воздушных шариках не собирается).
«Тиша» говорит, мол, Гаврилина не ухватишь за жабры, не поймаешь на сомнительном высказывании в газетах, но музыка Гаврилина – ага! – говорит и за себя, и за автора, она глубоко националистична... Смешно! То есть, чересчур русская? А как быть с утверждением главного режиссёра Большого театра Бориса Александровича Покровского, что музыка не может нести никакой идеи?! Спятили старики?
Только что была премьера гаврилинской сюиты в Москве, в Ленинграде посмотрели и фильм. Видимо, и Хренникову дали послушать музыку из телефильма-балета «Женитьба Бальзаминова».
Так и представишь многодневный богатырский загул Александра Николаевича Островского с Аполлоном Александровичем Григорьевым в любимом их кабачке Зайцева на Тверской, потом в Грузинах, у Васильева с цыганами, наконец, в григорьевском доме на Малой Полянке у Спаса-на-Наливках. Представишь и робко – нет здоровья – сочувствующего им Валерия Александровича Гаврилина: музыка явилась вслед за инфарктом.
Вряд ли остроумный Хренников сам про националистичную музыку Гаврилина смикитил. Однако, оговорился, – семьдесят семь лет старичку, – хотел сказать: национальная... Но ведь произнёс!
Мировая антреприза, по словам Свиридова, жмёт с новой силой, черти толкутся у самых ворот... Чернушенко не даёт им пройти, рубит головы топором на длинном батоге. Но – головы растут вновь!
– Так что, Владислав Александрович! – отвечает Гаврилин. – Подождём петь «Перезвоны», иначе закричат, что произошла очередная «смычка националистов»...
Надо сигарету в зубы сунуть
И на мировую смуту плюнуть,
А иначе душу съест печаль.
Только жаль тебя, моя подруга,
Только жаль беспомощного внука,
Только красоты и жизни жаль.
Гаврилин покосился на детский сад, прикурил неизменную «беломорину», жаль, Хренникова нет рядом: «Беломор» – символ определённого образа мыслей. Чернушенко засмеялся. Он сам любит поговорить смачно, хотя и не столь литературно оформляет мысли, как Гаврилин. У Валерия Александровича внучка, Настя, остальное совпадает со стихами. Стихи Станислава Юрьевича Куняева, главного редактора журнала «Наш современник»; отец Куняева погиб в дни блокады Ленинграда.
«Наш современник» напечатал заметки Марка Николаевича Любомудрова, и – вспыхнула схватка.
Любомудрова, как и Белоненко, племянника Свиридова, выжили из Института театра, музыки и кино (сокращённо: те му-ки!). Ректор Чернушенко осмелился принять и одного, и другого на работу в консерваторию. Надо было, как ведётся в интеллигентно-болотистом Ленинграде, повозмущаться, но реально руку помощи не протягивать, – это жест не дирижёрский, он показывает аж всё мировоззрение.
Чернушенко в редакции Темирканова стал похож на ректора Бернгарда, а сам Темирканов желает войти в роль Римского-Корсакова, хотя история пошла вспять: не социалистической, буржуазной революцией запахло.
«Мой уход из консерватории – это выражение моей гражданской позиции, и свой поступок я считаю актом политического протеста», – заявил Темирканов. Явно сверялся с антиподом, с Римским-Корсаковым, который описал свои действия примерно теми же словами, посылая (в апреле 1905 года в газету «Русь») «Открытое письмо»: «…возвращение моё в консерваторию считаю невозможным… никаких дел с нынешним составом петербургской дирекции иметь не намерен и переговоров вести не стану…»
Темирканов сбежал из числа преподавателей консерватории ради демонстрации себя как сторонника «перестройки», он и ему подобные возмутились своеволием ректора Чернушенко:
«Кому это [явление в консерватории «черносотенца»] было нужно? Что стояло за этим? Не близость ли откровенно шовинистических взглядов Любомудрова установкам некоторых руководителей консерватории?»И далее: позиция ректората оскорбляет, мол, «всех преподавателей и студентов вуза».
1989 год. «Перестройка» сошла с рельсов, страна летит под откос, не все видят суть катастрофы. «Черносотенец» Любомудров, когда всё оказалось «во рву некошеном» (А.А. Блок), формулировал:
«Перестройка» – это первый этап в реализации заговора, направленного на уничтожение России и русского народа. <…> положительное значение «перестройки» в том, что очень быстро вылезли наружу все гады, все мерзавцы <…> вышли наружу, и мы все увидели: вот они – главные негодяи, которые до сих пор сидели в своих норах, в щелях, в подполье». М.Н. Любомудров. «Русский вестник». 18.07.2014.
...Голомшток, бывший москвич-искусствовед, работал на БиБиСи, вывернул Темирканова наизнанку:
«…В начале 1980-х он часто приезжал на гастроли в Англию и всякий раз приходил к нам домой. За столом он почти ничего не ел, изрядно выпивал, после чего отправлялся в спальню, всю ночь читал сам- и тамиздат, а утром шёл на репетицию...
Каждый год Юра ездил к себе на родину – в Кабардино-Балкарскую АССР, чтобы посетить могилу своих родителей... Его встречало всё партийное и республиканское начальство, везли на банкет, где по-восточному обычаю пили из рога за его здоровье. Как-то на таком банкете Темирканов напился и начал ругать присутствующее там коммунистическое руководство. «Вы, – кричал он, – убийцы, у вас руки по локоть в крови!..» После чего первый секретарь компартии республики (в автономных республиках были обкомы – А.А.) проводил его до машины, пожал руку и сказал: «Юра! Я тебя всегда уважал, а теперь ещё больше уважаю!»
«В Ленинграде я боюсь выходить на улицу с собакой – они её укусят», – говорил он про население Северной столицы. Я спрашивал, почему бы ему не остаться на Западе. Юра отвечал, что не может бросить находящийся в полной нищете коллектив Мариинского театра, где он был главным дирижёром, а так, пользуясь своей международной репутацией, он имеет возможность дать им подработать на зарубежных гастролях». Игорь Голомшток. «Знамя», № 7, 2013.
1989 год, 25 июня, журнал «Огонёк». Коллективное письмо председателей Ленинградских отделений Союзов писателей, композиторов и театральных деятелей РСФСР – Владимира Арро, Андрея Петрова и Владислава Стржельчика. Писали, видимо, на даче, полуголые, пользуясь летним теплом, – Арро изображал писаря, Стржельчик вылез из пруда, стоял в сером халате, хохоча и придерживая живот руками; тщедушный карла Петров тоже старался походить на запорожского казака, рубил палкой крапиву. Лексика местами превосходила риторику письма к турецкому султану, и драматург Арро переводил обсценные словечки на канцелярит.
Раздражителем, хуже турецкого султана, у сочинителей послания числился художественный руководитель и главный дирижёр Капеллы, ректор консерватории – Владислав Александрович Чернушенко. Сказали бы ему в глаза, смотри, мол, Чернушенко, исход борьбы описан Шукшиным в сказочке «До третьих петухов», мы – те самые «черти», так что выйди из ворот, брось алебарду и притопывай лаптем согласно нашей музыке... Нет, надо наябедать на него всему белу свету. Чует, что черти победят, и не выходит из ворот! Трое храбрых функционеров, зная, что за ними стоит несметная орда «перестройщиков», объявили на весь мир, что их тревожат события в Ленинградской консерватории, где
«…стали повседневными небывалые до сих пор проявления шовинизма, узко и примитивно понимаемого русского патриотизма… В знак протеста против невыносимой обстановки консерваторию покинул выдающийся дирижёр, профессор Ю. Х. Темирканов. Вынуждены были уйти и другие уважаемые преподаватели.
Ответственность за возникший конфликт, за углубляющийся кризис несёт администрация консерватории и прежде всего её ректор В. Чернушенко. Руководствуясь непонятными соображениями, но вовсе не интересами музыкального искусства, он собрал вокруг себя людей, не отличающихся сколько-нибудь серьёзными достижениями в науке и преподавании, зато известных националистическими взглядами, непомерными амбициями, конфликтностью…
В удобный момент, сомкнувшись с антиперестроечными силами, используя политическую неискушённость определённых слоёв населения, националистические группировки могут превратиться в серьёзную угрозу для всего нашего общества»…
То есть, пока, в 1989 году, общества ещё советского. Теперь публика досмотрела драму, знает, кто победил в масштабах страны «в удобный момент, сомкнувшись с антиперестроечными силами»...
Великий князь Константин Романов в 1905 году пожертвовал и монархистом, директором консерватории Бернгардом, и «красным профессором» Римским-Корсаковым – ради умиротворения общества... Нынешние «великие князья» не вмешивались, ждали, когда же их прогонят! У них так и было задумано: без Советской власти в гораздо больших барышах останутся, – нынешние насколько хитрее и гаже тех!..
В 1990 году Свиридов заметил: «Реставрация капитализма стыдливо называется рыночной экономикой». На всякого мудреца довольно простоты. Трудно представить, что следующие слова написал в 1991 году тоже Свиридов. «Я и вся моя семья глубоко потрясены событиями последних дней и сильно переживаем за Вашу судьбу… Вдруг появился – и где? – на вершине пирамиды власти человек добрых побуждений. Это поистине чудо».
По словам Александра Сергеевича Белоненко, это набросок письма его дяди к Горбачёву. Бывший президент СССР подтвердил потом в разговоре с Белоненко получение письма: запомнилось, такие люди, как Свиридов, сочувствовали ему!..
Не было рядом с пылким Свиридовым молодых, хитроумных друзей-композиторов, глядящих иногда на три метра в землю; не отсоветовала или не знала о письме Эльза Густавовна; Белоненко, готовый перейти из Ленинградской консерватории в один из московских музеев, чтобы жить рядом и помогать теряющему жизненные силы дяде, отдыхал, как и Горбачёв, в Крыму, вернулся в Москву лишь 30 августа.
Наблюдали по телевизору торжество победителей и молчали.
«Россия, народ, как обыкновенно, безмолвствовали, – писал про те дни Белоненко. – Если говорить точнее, то всё, что произошло в августе 1991 года, смогло произойти благодаря тому, что народ в тот момент просто молча отстранился от происходящего». Г.В. Свиридов. «Музыка как судьба».
Народ всё видел и ...ничего не понимал.
Свиридов опомнился, понял всё, писал смачно:
«Вечерний ежедневный шабаш по ТВ… Ликующие дикторы Центрального и Российского вещания: «развал Империи», «гибель Империи», смакование «конфликтов», умело направляемых в своём развитии, поддержание постоянно тлеющего огня. Всё это для отвлечения мыслей русского человека в сторону… от того факта, что он, этот русский человек, потерял всё: Землю Русскую, завоёванную и освоенную его предками, государственное устройство, всякую защиту себя и близких – это народ на грани полного, почти физического уничтожения. Он уже не способен, терроризируемый и уничтожаемый как личность… не в состоянии ничего понять под воздействием титанической силы госпропаганды…, находящейся всецело почти в руках известных людей…» Г. В. Свиридов. «Музыка как судьба».
После концерта в Вологде питерской певицы Маргариты Магдеевой, дипломантки Всероссийского конкурса, друга семьи Гаврилиных, в зале филармонии погасили свет, я упаковывал видеокамеру, плёнки на всякий случай оставалось на две минуты. Вдруг толкнуло под руку: свет в соседнем зале, я сбежал по ступенькам, за притворенными дверями – Магдеева и Белов. Сильное сопрано Маргариты Изильевны превратилось в ласковый колокольчик, и она, ошеломлённая успехом, цветущая, находит сил потешаться над маленьким стариком, розовым от неловкости перед красавицей и от известного его неумения складно говорить на публике без бумажки. Палочка при нём, откинулся назад, кипит. На ум ему опять вернулось отвращение к гаврилинской музыке, стилистикой не владеет, название ненавистного опуса – «Скоморохи» – вылетело из головы. Магдеева покосилась на меня, не найдёт ли защиты от старика-писателя, который явно не в теме, которого жаль огорчать. Я глазом не моргнул: выкручивайся, моё дело – кнопочки видеокамеры перебирать... Снимал в лоб, в упор; плёнка покатилась назад, и я взвыл от досады, собеседников на миг смутил.
На прощание Василий Иванович в раздражении спросил у Магдеевой: «А как вы думаете, понимала ли что-нибудь в музыке Наталья Евгеньевна?»
Потому и взвыл я, что плёнка кончилась на этих словах: жена знаменитого композитора, фольклориста, музыкального редактора, преподавателя музыки, сорок лет рядом с ним живя, понимала ли в музыкальной материи? Магдеева упавшим голосом, но твёрдо ответила: «Я думаю, понимала. И понимает!» Белов развернулся, уходя, бросил: «А я думаю: нет!»
Василий Иванович руководствовался поговоркой «муж да жена – одна сатана», то есть Наталия Евгеньевна указывала-де Гаврилину и темы, и трактовки; другим концом поговорка била по самому Белову: злые языки болтали, что Ольга Сергеевна исправляла ему пунктуацию. В корректуре ничего худого и нет, наоборот: не у всякого литератора жена – преподавательница русского языка и литературы...
Конечно, в тот же вечер Наталии Евгеньевне Гаврилиной всё было доложено в Питер по телефону.
Поодаль, не мешая диалогу писателя и певицы, прислушиваясь, стояли: гаврилинская учительница Татьяна Дмитриевна Томашевская, сотрудница фонда культуры Галина Николаевна Новоселова и аккомпаниатор Магдеевой – Валерия Бельская, которая всё же сделала робкий шаг в сторону Белова, когда он упомянул о представлении в «Октябрьском» зале: какой же, мол, автор (здесь – Гаврилин) в силах говорить после концерта. Белов ладошкой отстранил Бельскую, изумлённую его наивными речами, нет бы спросить, не родственница ли пианистка корсаковскому либреттисту Владимиру Ивановичу Бельскому (а то и Малюте Скуратову-Бельскому); Василий Иванович уж скрылся в темноте соседних залов и переходов.
Я опять разозлился на Белова: не смеши людей, выспроси всё, что надо, и у друзей, и у врагов, потом – воюй; у него – наоборот. Отдумает и мне рассказывать по часу, по два часа кряду гаврилинская учительница...
Звоню Татьяне Дмитриевне. Засмеялась: «Не станем с Василием Ивановичем царапаться. Он наша слава. Как и Гаврилин. Нарвался бы Василий Иванович на Хиля, Эдуард Анатольевич нашёл бы, что ответить. А уж Василия-то Ивановича каждый раз приглашали, когда Валерий Александрович приезжал!»
В очередной раз придя к Томашевской, вижу на пианино стопку книг Белова, и в каждой посвящение: уважаемой, дорогой. Восчувствовал Василий Иванович... Читал я у него всё, не по одному разу, некоторые издания увидел впервые. Татьяна Дмитриевна глянула испуганно, не вздумал бы попросить домой – полистать, картинки помусолить, я сложил книги обратно: ясно было, что она дорожит ими особенно, ведь даже фотографии Гаврилина доверяла уносить – сканировать, срока не оговаривала...
«Вот тут Василий Иванович сидел только что... – Томашевская показала на диван. – Видно, у всех великих мысли такие неожиданные? Спрашивал: «Не было ли у Гаврилина тайной подруги? Встретиться бы с ней, поговорить...»
После концерта Маргариты Магдеевой от Василия Ивановича – звонок: «Перечисли названия всех подряд песен Гаврилина, которые жидовка в жёлтой кофте пела! Говорят, помнишь наизусть...»
Я замялся: надо включать видеоплёнку, в проводах путаться долее самого концерта. Помню многие мелодии вместе с названиями, как и требовал Василий Иванович, но гаврилинские песни, кроме двух-трёх, на меня впечатления не производят, и не только из-за слабых текстов... Магдеева – молодец, пела-старалась изо всех сил, и было из чего стараться. И Бельская – молодец. Василий Иванович возмутился: «Ты должен помнить, хоть ночью разбуди. Налетел коршуном со своей чёрной машиной...» Ему, стало быть, досадно, что я застукал его публичные – легкомысленные – соображения насчёт Наталии Евгеньевны. И на плёнку запечатлел! Так ведь за нею – ответный ход...
Белов давно привык: говори всё, что хочешь! На него, почти легендарного персонажа, – чем не дед Щукарь – никто и не обижался. Гаврилина же в свете имени Валерия Александровича сама – туз тузович, не привыкла к беспочвенным нападкам, замышляла уничтожающее развитие сюжета: Белов дал новый повод...
«С таким отношением, – закричал я, – ни малейшего пустяка не соорудим. В полном расстройстве говорю: такое поведение ни к чёрту не годится. Наша оборона не устоит!» – «Не уважаешь, что ли?» – сбавив тон, осторожно спросил Василий Иванович. «За что уважать-то? Кругом один вред!» – «До свидания...» – бросил трубку.
Конечно, от публичных опрометчивых высказываний Белова его замыслу – написать книгу о Гаврилине для серии «ЖЗЛ» – был сплошной вред. Другое дело, как потом честно признался на страницах журнала «Н.С.», он и не в силах был написать ничего серьёзного. А сколько нервов себе извёл! Про Яшина, про Рубцова воспоминаний не написал...
Меня – стоял рядом с Беловым и помалкивал, не защищал её – Наталия Евгеньевна перестала приглашать в поездки с её выступлениями. Бумажек, проливавших бы свет на биографию Гаврилина, не дала ни одной, вытребовала бумаги и фотографии, привезённые из Череповца Галиной. Книгу воспоминаний сунула в руки на улице с явной досадой, как отступнику, теперь уж без дарственной надписи.
...На другой день после концерта Маргариты Магдеевой и Валерии Бельской в филармонии состоялась конференция о творчестве Гаврилина.
В соседнем со сценой зале, откуда выходят и куда скрываются артисты, наставили столов и – порядок. Главное отличие того зала – разговариваешь, держа его за пуговицу, с человеком, стоящим перед тобой, и – не слыхать от него ни звука, хотя видишь: губы шевелятся. Акустика...
И говоруны собрались подходящие. Профессор Московской консерватории композитор Роман Семёнович Леденёв бурчал под нос, вряд ли его кто-то слышал, так же тихо говорил бывший заместитель министра культуры СССР Андрей Андреевич Золотов.
Пришлось подходить к ним, подносить видеокамеру к самой голове, благо оба небольшого роста. Не роптали. На мне были удивительные ботинки, купленные ещё в универмаге, на излёте Советской власти, но – шведские, чёрт с ними, со шведами, зато были такие упругие подошвы, что шагов не было слышно совершенно, и я не стеснялся перебегать с камерой вокруг столов – никого не раздражал.
Золотов разочаровал. Татьяна Дмитриевна Томашевская говорила, что предпочла бы, чтобы он писал монографию о Гаврилине, а не Тевосян. Я возразил: Золотов харизматичен, но не музыковед, а журналист, насочинял бы вокруг да около! Почитайте в интернете эссе Золотова, начинает толковать русского композитора Гаврилина посредством похвалы немецкому еврею Гейне, и далее – ничего интересного.
В перерыве я спросил Андрея Андреевича, бывшего зама министра культуры, – всё должен знать, – не пояснит ли причину исчезновения со сцены на многие годы гаврилинских «Скоморохов», которые столь ненавистны были и Белову.
«Будем считать, что ни причин, ни запрета, ничего не было!» – в лёгком раздражении ответил Золотов, сбавил пыл: зачем, дескать, спрашиваешь? Не знаешь, так и не знай, в трёх словах того не объяснить.
Похоже было, темнил или вовсе не помнил той истории, какие уж тут комментарии. Самые простые: царская Россия в 1970-е, когда явились «Скоморохи», всплывала в сознании «мыслящего тростника» радужной стороной, те, кто видел тёмную сторону, как Гаврилин, имели сторонников всё меньше и меньше.
Не случилось рядом неомонархиста Белова: ему, пожалуй, Золотов отвечал бы ещё уклончивее.
«Э! Шалишь, Андрей Андреевич! Сами всё знаем, чего и знать не хотелось бы...» – подумал я и подал ему свою брошюрку с заранее приготовленной надписью: столпу культуры... В перерыве Золотов поймал за рукав, засмеялся: «Столпу культуры!.. Спасибо за надпись!» Как же не столп: член пяти творческих союзов: журналистов, композиторов, киношников, художников, писателей, вице-президент Академии художеств, лауреат Госпремии, – нынешний Стасов, только в два раза ниже ростом...
Племянник Свиридова Александр Сергеевич Белоненко на конференции бросил интересную мысль. Стремясь исполнять Гаврилина в обеих столицах, не надо огорчаться явным, бесцеремонным сопротивлением той чужеродной русскому духу среды, лучше сосредоточить внимание на остальной России, где живёт большая, лучшая часть зрителей.
Директор филармонии Валерий Петрович Гончаров привёл ко мне Белоненко, заранее смеясь, если не получит желаемого ответа: «Всех обошли! Может, ты знаешь телефон Василия Ивановича? Александр Сергеевич мечтает увидеться с ним...»
Я для убедительности вынул записную книжечку, показал номер. Через минуту-другую пришли снова: «Где он? Дома не отвечают. К писателям дозвонились, понятия не имеют, куда пропал...»
Ночью – из-за погоды – не мог уснуть, в голове мутилось: я сказал, что Белов иную неделю раза два раза в Москву ездит, как челнок-торговец, ничего туда-сюда не возит, возит одну резную клюшку, мог бы к Белоненко заскочить. Тут я погорел, полагая, что собеседник приехал из Москвы. Белоненко явно обиделся за Белова, пояснил, что-прежнему живёт в Питере, матушка Тамара Васильевна недавно померла, опечалила их с братом, а переезд в Москву к дяде Георгию Васильевичу не состоялся по тем же причинам, которые упомянуты в пожелании сосредоточиться на провинциальной России...
Я брякнул ради каламбура, что присловье о работе на дядю здесь не годится, у Белоненко самый главный труд – работа на дядю, то есть на память о Свиридове...
«Где Василий-то Иванович? – доверительно спросила Татьяна Дмитриевна Томашевская, пользуясь минутой, что рядом никого не было. – Табличка есть, его нет. Почему?» «Стыдно...» – вырвалось у меня, и поскольку вырвалось, добавил ещё слово-другое, Томашевская вздрогнула: непривычно было слышать грубость от заведомого сторонника Белова, в число которых меня определили-таки.
В центре зала, посреди бесконечного стола, сиротливо стояла табличка с надписью: «В. И. Белов. Сопредседатель конференции», уныло красовалась перед местом, приготовленным для Василия Ивановича.
Полагали, что присутствие Белова поднимет статус мероприятия, пусть он туз другой масти, здесь и вовсе инородный. Согласие на роль свадебного генерала, видимо, было от Белова получено, иначе табличку не выставили бы. В свою очередь, такой роли Белову не могли предоставить без одобрения Гаврилиной. Стало быть, и она не возражала, сделала шаг к сближению сторон...
Не таков Белов! Подумал и решил: не станет целый день слушать трели музыковедческих терминов, не понимая в них ни аза! Сделать умное лицо и помалкивать? Такая участь тяжела, если напротив будет сидеть Наталия Евгеньевна, посматривая, словно учительница на провинившегося ученика: «А кто вчера на этом самом месте публично провозглашал, что Гаврилина не понимает в музыке ничего? А?»
Я позвонил помощнику Белова - Цыганову. «Не знаем, не знаем, видимо, уехал в деревню Василий Иванович...»
Какая деревня! Снегу до ушей, главную улицу в городе чистят с одной стороны – не успевают...
Шёл вниз, на лестнице меня окликнула радостная – хоть одно знакомое лицо – Тамара Александровна Черняева (Белова). Только что приехала из Сокола, еле процарапалась: входы-выходы кругом запечатаны, огоньков нет, – вся избранная публика наверху. Как раз позвали на обед, мы сидели за столом рядом с музейщицами из Кадникова, из родного гаврилинского городка; с Тамарой Александровной, помня её наказ, я никого не познакомил.
Пробежал энергичный, повеселевший Белоненко, объявил, что у Гаврилиной прошло настроение катить обратно в Питер в тот же день, так что вечером останется время поговорить. В том же духе я объявил Александру Сергеевичу, что в зале присутствует сокольская сестра Гаврилина, которой Белоненко никогда не видел, но может узнать по цветущему лицу, которая велела ни с кем не знакомить. Белоненко радости не выразил: неизвестно, как отнесётся к новости Наталия Евгеньевна, лучше ей ничего не говорить. «Моё дело пятое, – сказал я. – Знаю, что сестра, общий отец, Александр Павлович Белов, и только!»
К пяти вечера всё стало заканчиваться, племянник Свиридова шёл явно расстроенный: «Всё, до свидания! Наталия Евгеньевна передумала...»
Тамара Александровна, сокольская сестра Гаврилина, вышла на полутёмную заснеженную улицу, с нами была преподавательница музыкальной школы Ольга Павловна Балашова, которая на ближайшем перекрёстке свернула к родственникам. Мимо нас промчались две большие машины: филармония везла питерских и московских гостей на ужин, затем – на вокзал.
Мы шли пешком, надоумило двигаться по улице Мира по левой стороне: мало людей, но и снег не убран – по колено. Брели до автовокзала полчаса, как по болоту. Дождался, пока Тамара Александровна не села в сокольский автобус, прибежал домой и сразу устремился обратно.
У меня в руках была добытая накануне книга (много раз цитированная здесь) записок Георгия Васильевича Свиридова, подготовленная – работа на дядю! – Белоненко, его племянником; хотелось успеть к поезду, учинить автограф Александра Сергеевича... Питерский поезд стоял, двери были распахнуты, ярко освещены, рядом – ни души, немудрено, оставалось пять минут до отхода: в какой вагон запрыгивать? Я потихоньку побрёл обратно...
Звоню Белову: «Так что, Василий Иванович, поклон передаёт Белоненко. В Ленинград катит, из дому обещал позвонить...» «Что же ты раньше не сказал?! Мне надо бы с ним встретиться!» – «Кхе, раньше телефон молчал, Белоненко с Гончаровым названивали из филармонии, ждали в гости! Табличка на столе стояла: сопредседатель!» – «Ну, так это я с утра и выдернул телефон из розетки, чтобы не надоедали...»
Татьяну Дмитриевну не всякий раз возили из дома на концерты и обратно – на машине. Расклеился как-то огромный механизм филармонии, все устали, прибаливали, одна Томашевская в семьдесят с лишним была здоровёхонька. Зима, ночь. Я вышел последним, свет был притушен, стою, думаю, на Пушкинскую улицу ринуться или – веселее – на Мира. Сзади брякнула дверь: Татьяна Дмитриевна одна, без Наталии Евгеньевны Гаврилиной. Побалагурили, она двинулась по заледенелым ступенькам:
– Чирьев тут, Борис Юрьевич, хлестнулся, все ступеньки, все позвонки пересчитал. Ну, он танцовщик, умеет падать. Мы на своих ногах пока, опыт его учтём! Пойдёмте...
– Татьяна Дмитриевна, где машина? Где Витька Лобачёв?
– Забыли, видимо. Петрович болеет, и Шевцов не лучше. Ночь: Витька Лобачёв и все шофера спят. Да им сегодня колесить – до ближайшей канавы, я вот шагу не могу ступить – гололёд невозможный...
На мне были те самые ботинки, которые не гремели, не скользили на любом льду, я шёл как по полу. Под руку, потихоньку, за полчаса мы дошли до Старого Базара, до остановки автобусов и маршруток, как раз напротив белого двухэтажного домика, где было музыкальное училище, в котором полвека назад доцент ленинградской консерватории Иван Михайлович Белоземцев предрешил судьбу тринадцатилетнего Гаврилина, стало быть, и его «второй мамы», Татьяны Дмитриевны.
Подлетела маршрутка, я успел сказать: «До свидания!» По совести, надо было ехать с Татьяной Дмитриевной до улицы Мохова, потом одному идти на другой конец города. Дозванивался из дома, спутница сразу легла спать, телефон – у дивана, у самой головы – из розетки тоже выдернула. Рассказала утром: доехала до своей улицы благополучно, добралась по льду - не очень далеко - и до крыльца дома...
Конец второй части.
Использованы отрывки из книги: Александр Алексичев. «На роду написано». Вологда, «Арника», 2018.