Сонники плотно лежали в моей черной матерчатой сумке, висевшей на плече, и давили на меня сзади. Словно подталкивали – быстрее, вперед! Я приехала на рынок, где не была уже месяца три – за это время многие торговцы меняются и новенькие обязательно купят мой психологический шедевр. И вдруг я заметила заплаканную Зину, торгующую колготками. Она всегда была жизнерадостна, глаза озорные, блестящие. Интересно, что же это с ней случилось? Меня остановили покупатели-прохожие, бывает и такое. Я продаю им сразу аж четыре книги, при этом мне приходится менять деньги – нет сдачи. Иду к Оле – синтетические моющие средства, у нее всегда есть мелкие деньги. Попутно она мне сообщает шепотом, что у Зины беда - пропала дочь, в милицию заявили, но мать подозревает, что ее девочку никто не ищет. Отхожу, сдаю сдачу, и, прикинув, что пропавшей может быть лет девятнадцать-двадцать, подхожу к Зине.
- Ой, ой, ой… Вы уже знаете, да? Девочку мою видели на платформе в Ховрино… Там какой-то тип к ней приставал, она отбивалась. Кассирша сказала. Эта станция – такая глухомань, словно и не в Москве! Кассирша на него и прикрикнула. А что потом - не знаю… Он мог не дать ей сесть в электричку… Этот маньяк…
Опять маньяк!
- Я им говорю – милиции, значит – ищите! А они странно отвечают – может, мол, найдется еще! У подруги или у друга… Они не понимают, не хотят понимать, что моя девочка никогда по чужим домам не ночевала! Ой, ой, ой, ой…
Зина качалась за своим прилавком и я заметила вслух, что ей бы лучше в эти дни не торговать, а самой заняться поисками дочери.
- Да разве хозяин это понимает? - взъярилась она. – Вот брошу сейчас все это барахло, и хрен с ним! Зараза! Проверяет ведь еще чуть ли не каждый час… Паразит…
Зинин хозяин вырос словно из-под земли. Возможно, он слышал эпитеты в свой адрес, потому что тут же отпустил Зину, попросив ее позвонить ему вечером и решить, как быть завтра. За прилавок с колготками он встал сам. Зина пошла к метро, согнувшись под тяжестью своего горя. А я сделала несколько шагов дальше, к следующему ряду прилавков, и вдруг споткнулась о чей-то взгляд. Инстинктивно я не показала вида, что чем-то обеспокоена, а просто остановилась, сняла с плеча свою сумку и стала в ней что-то усиленно искать, осматривая исподлобья все, что можно осмотреть, и всех, кого можно. Но в поле зрения попали лишь знакомые продавцы да несколько женщин-покупателей. Мужчина, правда, тоже был – солидный, с какой-то орденской ленточкой на пиджаке. Но о взгляды всех замеченных людей споткнуться я не могла. И только обернувшись на сто восемьдесят градусов, я увидела мужчину в джинсовом костюме, готового взмыть в небеса – он не шел, а летел вдоль прилавков, а его длинные ноги словно не касались земли. Честно говоря, это было очень красивое зрелище. И тревожное. В прозрачном пакете он нес какие-то консервы, хлеб и нечто желтое – наверное, бананы. Он удалялся очень быстро и вдруг слегка оглянулся и его цепкий взгляд пронзил меня синим огнем. Огонь горел, человек летел, бросая искры во все стороны, а мои ноги застыли от страха. Человек улетел, а я, обругав себя за трусость, побрела дальше, думая только о нем. Но почему? Я что, когда-то с ним встречалась? Я его видела, знала? Нет, нет и нет! Интересно, а как выглядит тот маньяк, которого до сих пор не могут найти? Я уже забыла. Надо подойти к стенду «Их разыскивает милиция» и посмотреть еще раз… Однако маньяк – это вовсе не значит дурак. Если его ищут, то он не станет среди бела дня разгуливать по рынкам, не прячась даже за темными очками… И вообще чего это я так насторожилась? Летящая походка? Когда Людмила умирала, то, возможно, сравнивала с бабочкой именно своего убийцу… То есть мужчину, конечно же, нельзя сравнить с бабочкой по внешнему виду, но можно взять главное у этого легкокрылого существа, штрихи к образу, и эти легкие ноги, эта его воздушная стремительность вписываются в образ как нельзя лучше…
А не кажется ли тебе, дорогая, что так не бывает? – спросила я себя. Столько лет ты и не вспоминала ни о каком маньяке, жила себе спокойно, но вот встретила Витю, вспомнила трагедию его родителей и вдруг связала все это с незнакомым голубоглазым человеком, проскочившим мимо на людном московском рынке? А тут еще масла в огонь подлила Зина со своей дочерью... И то, что исчезнувшего маньяка когда-то видели в твоем городе… И, возможно, он был там в то самое время, когда убили Юрия и Людмилу… Но к ней не прикасался никакой маньяк, ее отравили… Тогда почему этот голубой – в смысле костюма и глаз – так на меня посмотрел? Пронизывающе… Может, это просто религиозный фанат, которому не нравится, что я продаю сонники, ведь в конечном счете они являются гаданием…
От всех этих тревожных дум мне стало дурно и я, убедив себя, что ничего существенного не произошло, просто фантазия моя не знает предела, отправилась домой. Тем более, что стенда с портретами разыскиваемых преступников рядом не оказалось. Выйдя с рынка, решила не спускаться в метро, а ехать на автобусе, благо он стоял прямо передо мной, двери его были раскрыты, а водитель терпеливо ждал пассажиров. Я уселась на самое удобное место, откуда мне были хорошо видны обе стороны улицы, я ехала и отдыхала, наслаждаясь красивым видом. Но уже через одну остановку какая-то неведомая сила подняла меня с удобного сиденья, бросила в дверь и шлепнула рядом с газетным киоском, возле которого стояла очередь. Я так понимаю, что это сработало мое подсознание, потому что в самой середине очереди за свежей прессой стоял мой подозреваемый в голубом, причем в свой прозрачный пакет он успел положить что-то красное, отчего все это небесное облако по мере раскачивания пакета подмигивало мне адовым пламенем. Тем не менее я дотронулась до его руки и, словно идя на муку мученическую, произнесла:
- Разрешите…
Мое прикосновение не было для него неожиданностью – он прекрасно видел, как я вылетела из автобуса. И был уверен, что я к нему подойду. Однако все же мне показалось, что губы его побелели.
- Разрешите задать вам несколько вопросов…
Он не стал говорить мне глупости типа – вы, мол, что, следователь?, а спокойно вышел из очереди, мы шагнули под тень ясеня, и я услышала:
- Пожалуйста. Что вас интересует? Хотя, предупреждаю, времени у меня мало.
- Я понимаю. Но не знаю, с чего начать…
- С главного!
- Вы когда-нибудь бывали в поселке…
И я назвала ему тот злосчастный гибельный населенный пункт понятно у кого на куличках. Я была уверена, что он скажет – слыхом не слыхал о географической точке с таким именем. А он вдруг просто ответил:
- Да.
- Как?
- Что – как? Я там родился. Там жила вся моя семья. И сейчас кое-кто из родственников там есть. Потом, правда, в городе жил. А об вас я на рынке как бы… вы только не обижайтесь… споткнулся, мне лицо ваше показалось знакомым. Вы тоже оттуда?
- Нет. Но там убили мою подругу… Людмилу Разину… Вы ее знали?
Он вздрогнул, и довольно сильно. Отчего бы это? И ответил как-то через силу:
- Нет. Ее я не знал.
Он сделал ударение на слове ее.
- Следовательно, вы знали ее мужа, Юрия Разина? – сделала я правильный вывод.
- Разумеется. Как же я мог его не знать! Дядя Юра жил неподалеку от нас…
- Дядя Юра?
- Ну да. Мы же не одногодки. Вы извините, но я все-таки помладше. А ему было бы уж за пятьдесят сейчас… Если бы…
- Если бы его не убили. Вы это хотели сказать?
- Нет. Это само собой. Но я имел в виду другое.
- Что?
- Да не допрашивайте вы меня! В конце концов, я вообще могу ничего не говорить. Не обязан. А говорю потому, что не каждый день в Москве встретишь человека, который слышал хотя бы название нашего поселка, не говоря уж о большем. А если уж был там хоть раз – вроде как земляк, родственник. О родине ведь всегда приятно поговорить. Прикоснуться к родному. К святому. Это очищает. Даже сердце сильнее бьется…
- Как вы говорите! Стихи, верно, пишете?
- Может, и пишу. Так вот – дядя Юра бы бы жив, если бы в тот праздник, в тот Первомай мой отец не надрался до полного беспредела… И не пошел бы на площадь…
- Так это он…
- Да.
- А где он… сейчас?
- Там и живет. Он уж давно освободился. Столярничает. Корзины плетет. А жену дяди Юрину, подругу вашу я и не видел никогда. Слышал только, что умерла…
Все. Теперь мне надо взять его координаты – на всякий случай, и идти дальше, заниматься своими делами. Но я была весьма упертая дама, к тому же необыкновенно дотошная, а потому выпалила:
- А вы знаете о том, что маньяк, которого сейчас ищут – на женщин нападал, тоже бывал там неподалеку… может, и в этом поселке?
Он вновь стрельнул в меня холодным, пронизывающим взглядом – как там, на рынке, потом оценивающе оглядел меня с головы до ног, нехорошо оглядел, нагловато, и очень спокойно ответил:
- Я знаю все, дорогая. Потому что это я и есть.
И усмехнулся.
Мои ноги и руки, ставшие ватными, словно повисли в каком-то мягком пространстве, где я никак не могла найти опоры. А когда нашла, рядом со мной уже никого не было. У газетного киоска – тоже. Я была уверена, что он не смеялся, но в моих ушах почему-то звенел его хохот… Наверное, это мне показалось, потому что я была бессильна что-либо сделать. Звать милицию? Но поблизости нет ни одного милиционера. Воззвать к прохожим? Да разве сейчас кто-нибудь будет вмешиваться! Сделают вид, что ничего не слышат и не понимают… А пистолета у меня нет. Правда, есть нож, который валяется где-то на дне сумки… Нет, надо скорее уносить отсюда ноги! Заметать следы! Не исключено, что он за мной следит, чтобы выяснить, где я тут обитаюсь. Надо петлять, как заяц. Как лиса. Рыжая. Почему рыжая? По ассоциации с его волосами… рыжеватыми… Бог мой, да ведь они у него крашеные! Точно крашеные! Я сразу заметила несоответствие цвета глаз и волос… С такими голубыми глазами волосы должны быть белыми, как у альбиноса. А у него – ярко выраженный рыжий оттенок. Тогда, по моим наблюдениям, глаза обязаны быть не голубыми, а синими.
После очередной манипуляции с разными номерами автобусов я, протискиваясь между двух киосков, за которыми виднелся вход в метро, сняла и вывернула свою двухстороннюю куртку – весьма удачное мое приобретение, и она, превратившись из серой в красную, вновь оказалась на моих плечах. Одновременно на голову я водрузила бежевую шапку и в таком подростковом виде бодро сбежала по ступенькам вниз, не заметив за собой никакого «хвоста». До дома я добралась довольно спокойно, однако, войдя в прихожую, закрылась на все замки, на задвижку, хорошенько заперла балкон и только тут смогла вздохнуть спокойно. Все!
То есть как это – все? Надо же что-то предпринимать! Звонить в милицию! Идти туда, все рассказывать… Ага, а потом этот тип прихлопнет меня – после очередного посещения стражей порядка… Да еще и вопрос – как меня будут слушать в родной милиции… И кто…
Как всегда в экстремальных ситуациях, я увидела только один выход. И позвонила-таки в свой родной город – Валентине, подруге детства, умнице и красавице, сыщику и психологу, моей вечной палочке-выручалочке. Да разве только моей! Самые запутанные, хитроумные преступления открывали ей свои тайны. И будут открывать. И наша тайна не станет исключением, я уверена. Я всегда волновалась, когда разговаривала с Валентной, потому что видела и признавала в ней особый мир, который был мне недоступен. Хотя быть ей верной помощницей в нескольких сложных расследованиях мне оказалось по силам. Вот и сейчас – трубка дрожала в моей руке и я не могла сообразить, с чего начать, каким шифром с ней говорить, чтобы случайные и неслучайные подслушивальщики остались с носом. Мы с ней всегда что-нибудь придумываем в этом плане – спонтанно, по аналогиям с давними событиями, либо берем схожие сюжеты из того материала, что под рукой.
Подруга ответила мне коротко:
- Слушаю вас!
- Это я… Звоню из столицы…
- Прекрасно!
- Нет. Мне плохо. Я запуталась в опасностях и подозрениях… Шучу, конечно…
- Шути дальше!
- Это невозможно. Никаких аналогий не получается… Приезжай!
- Вот как…
- Да. Иначе меня тут ждет то же, что и…
И я назвала ей имя нашей общей знакомой, бывшей свидетельницы по одному уголовному делу, которая незадолго до суда исчезла – раз и навсегда…
- Ну, мне надо знать… Хотя бы в общих чертах… Я тебе помогу… Ты, наверное, ревнуешь своего мужа… И к кому? Ну, как ее зовут?
- Людмила Разина…
- Но ведь это… было давно… Да?
- Да… И всплыло вновь… Тогда ведь действующие лица драмы так и не сделали никаких определенных выводов… А сейчас вмешался ее сын… мы встретились случайно… Но если бы только это! Знаешь, портрет моей снохи висит на Доске почета в ее округе… Так радостно… А невдалеке – тоже фотографии на стенде «Их разыскивает милиция»… Почти рядом… Так смешно! Это я вместо анекдота тебе рассказываю… И что мне делать, ума не приложу! Все хохочу и хохочу!
- Так… Встретила?
- Да…
- Он об этом знает?
- Да.
- Сейчас он далеко?
- Надеюсь.
- Это – не мелочевка?
- Нет. О, хотела тебя спросить – Чикатило расстреляли или нет? А то ведь у нас мораторий на смертную казнь…
- Ни фига себе! Надо нашей службе в Москве позвонить. Немедленно.
- Дураков боюсь.
- Сейчас я соображу… Так… Сиди у телефона, жди звонка, я сама сообщу что надо и кому надо. А вот увидеться с тобой смогу только на следующей неделе. Не люблю оставлять незаконченных дел. Потерпишь?
- Да.
- И мужа не ревнуй!
- Постараюсь. Не звони ему, чтоб не расстраивался… Адрес мой московский не потеряла?
- Как можно!
Я повесила трубку. Да, не получилось у меня говорить шифром. Но все-таки непосвященному так вот, с ходу понять ничего невозможно. И то дело.
Не успела я навести порядок в комнате, чтобы хоть этим как-то сгладить тревогу и страх, как телефон зазвонил снова, но как-то особенно пронзительно. Я не сразу сообразила, что одновременно подает голос и мой дверной звонок, а когда сообразила, то вновь здорово испугалась – ко мне никто не должен прийти! Сначала я сняла телефонную трубку. Это была родная милиция, которая сообщила, что ко мне выехал оперуполномоченный, старший лейтенант такой-то. Я попросила звонившего не класть трубку, объяснив, что ко мне в дверь кто-то рвется – то ли их сослуживец, сумевший прибыть быстрее звука, то ли маньяк. Дверь моей квартиры находилась в нише, а потому в глазок мне была видна лишь небольшая часть коридорчика, в который выходило еще несколько дверей. Коридорчик же, в свою очередь, отделялся от огромной общей площадки крепкой стальной дверью, в которой тоже был глазок. К нему я и направилась, рискуя пасть жертвой маньяка, если он уже справился с общей дверью. В глазке маячил человек в форме, переминавшийся с ноги на ногу. На голубоглазого маньяка он был совершенно не похож. Хотя бы потому, что имел темные волосы и брови. Несмотря на форму, я попросила его через дверь показать мне свое удостоверение. Он раскрыл его прямо перед глазком. Да, по телефону мне назвали именно его – все сходилось. И я открыла дверь Эдуарду Михайловичу Гололобову. А потом поблагодарила телефонную трубку и сообщила, что все в порядке.
Я рассказала гостю о своих наблюдениях, сомнениях, страхах, коснувшись и убийства Юрия Разина, и смерти Людмилы, и, разумеется, самого поселка, где все это происходило, подробно передала разговор с маньяком, довольно беззаботно поведала о том, как старалась, чтобы он не узнал, где я живу, и, по всей видимости, добилась желаемого. Не коснулась я только убийства Людмилы, чтобы не запутывать людей – просто сказала, что она умерла. Эдуард попросил меня нарисовать преступника. Я удивилась – такое изображение есть, его же разыскивает милиция! Но страж порядка пояснил мне, что маньяк выходит в мир не в своем обличье и в подтверждение этих слов вытащил рисунок – такой же, что висел на стенде. Разница действительно была огромной. Тогда я взяла фломастеры и сделала Эдуарду набросок – голубой человек у газетного киоска, его пакет с красным огоньком, его глаза… Трудно представить зловещим голубое небо. Так и глаза цвета неба, кажется, не могут быть холодными и жестокими. Но я знала, что ошибаюсь, и изобразила их зловещими, с каким-то красным оттенком. Оперу понравилось. Он аккуратно свернул мой рисунок, сунул его в специальную папку, с которой пришел, и, пожелав мне спокойной ночи, удалился. А я, заперевшись на все замки, сразу же легла спать и ночь моя действительно прошла спокойно… Я только отметила для себя маленький штрих. Штришок. Когда я всё-таки сказала маньяку, что в его родном поселке убили мою подругу, он не выразил никакого удивления. А ведь должен был удивиться! Потому что по официальной версии она умерла, сама что-то съев или выпив неподобающее…
