Озеро человеческих лиц и воздетых ввысь рук с мобильными в режиме "фонарика", колыхалось в гигантском танце вокруг неё. Анна смотрела на сцену широко раскрытыми глазами, впитывая каждый звук, каждый удар "бочки", послушный свист "хайхэта" под палочкой в руке барабанщика....
Новиков, стоя рядом, вдруг кивнул куда-то вперёд и вправо - краем глаза она увидела, как к ним пробирается рослый, крепкий мужчина, ровесник отца, которого она сразу же узнала: "Сватов, дядя Миша...они же раньше служили вместе... В этом, как его, ЦСО, что ли? А-а, нет - ССО! Отец был его командиром... Он приезжал к нам как-то. Мама ругалась и хотела прогнать его, чтобы не разговаривать об отце...".
Очередной рэпер, под бурные крики, аплодисменты и одобрительный свист уже покидал сцену. Михаил склонился к его правому уху:
- Паша, я Василию рассказал... Короче, давайте за мной, пока он ещё не поёт!
Новиков потрепал её за плечо. Аня порывисто обернулась, взмахнув густыми тёмными волосами - и майора вдруг охватило удивительное ощущение: всё было так, как когда-то давно, когда они вдвоём, в той поездке на море, стояли на берегу. Ирина, сидя в номере гостиницы, говорила с матерью по телефону, и они решили пойти посмотреть на морской закат. Дочь вглядывалась в линию горизонта, ярко игравшую золотом в свете заходящего солнца, потом поворачивалась к нему... Сейчас у неё были те же глаза - полные дикого восторга, чистого, незамутненного детского восхищения.
Павел, незаметно сглотнув, поманил её к себе, поближе. Анна подалась к нему, вплотную, лицом к лицу, обдав лёгким, тонким букетом из смеси ароматов - тут был и травяной шампунь, и какая-то косметика, пахнущая удивительно приятно, и её собственный запах, чистый, похожий на тот, детский, которым он не мог надышаться когда-то... Когда-то давно - словно в прошлой жизни.
- Дядю Мишу помнишь? - Она тут же закивала, вполоборота улыбнувшись Сватову, приветственно подмигнувшему в ответ.
- Пойдём с ним.
- Куда?
- Туда, где вся эта братва музыкальная расположилась. Познакомишься кое с кем. Если ещё хочешь, конечно. Я с твоего кумира взял обещание, что ты с ним вместе на сцену выйдешь.
Её глаза расширились ещё больше, из них буквально полыхнуло изумлением. Кивнула - и уже продвигаясь вслед за ним, неспешно, но уверенно и мощно, словно ледокол, раздвигающим толпу плечами, вдруг крепко схватила за руку, сплетясь пальцами. Как тогда, в детстве. Новиков даже не обернулся, но Аня ощутила его осторожное пожатие. Что-то непонятное в груди заставило вздрогнуть, неуловимо коснувшись сердца, вот только сердце почему-то не просто стучало, а ныло как-то тихо и странно - и она никак не могла сообразить, что это за ноющая боль, и что за мысль бьётся в голове, никак не оформляясь во что-либо чёткое и ясное.
А потом поняла...
Сватов исчез за грудой какого-то оборудования, ветвящегося проводами и шнурами, предварительно указав на них обоих охране: эти, мол, со мной. Павел уверенно двинулся за ним - и остановился, ощутив, как она вдруг встала на месте. Словно упёрлась в стену.
Новиков повернулся к ней, с горечью ожидая очередного выплеска неприязни... Вихрь налетел на него внезапно, обхватил за шею тонкими руками, повис на нем, сминая и пачкая помадой воротник рубашки, дыша куда-то между ключицей и ухом. И в следующую секунду прямо в ухо ударил порывистый шёпот:
- Папа... Папка, я тебя люблю, очень!
Кто-то опять вышел на сцену, ударник завёл новый ритм. Толпа снова загудела, взревела криками и свистом, кто-то начал что-то петь. То ли Джиган, то ли кто-то ещё... Он, в общем-то, и не знал толком прозвища всех этих разнородных исполнителей. Да и неважно было. Прямо сейчас - всё это было неважно.
Майор стоял в центре вселенной. Огромная вселенная вокруг - и он, окружённый мягкой тьмой, испещрённой искорками звёзд. Словно космонавт, вышедший в открытый космос. Но не одинокий. Всё, что было нужно, что даст ему силы для полёта к звёздам - уже было. Здесь. Рядом. Слёзы дочери на его правой щеке. Тонкие девичьи руки, обнявшие его поразительно крепко, словно стиснув живыми, мягкими, но сильными клещами. Её волосы, которые он, зажмурившись от нахлынувшей гигантской волной радости, распиравшей широкую грудь, гладил и гладил, зарываясь в них пальцами. Её сердце, биение которого он чувствовал как своё.
Аня, мелко вздрагивая, как-то беззвучно, как умеют юные девчонки, плакала - но ждала, он это чувствовал всем телом. И не видел смысла заставлять ждать:
- Я тебя тоже люблю, маленькая. Всегда любил. И буду любить. Всегда...
И всё так же, телом, шеей, лицом, щекой - ощутил, как что-то внутри неё, бурлившее и полыхавшее, успокаивается, уступая место счастью. Тихому, как речная гладь, отделённая от суши широкой лентой набережной, испещрённой скамейками, деревьями и клумбами, стелившейся в сотне метров от места, где громыхала сцена и гудела толпа.
Вернувшийся Михаил, чувствуя себя не на месте, неловко топтался на месте, словно огромный добродушный медведь - но подойти всё же не решался.
Молодёжь перед сценой вновь загудела одобрительным свистом, криками и хлопками: следующий певец покидал сцену, и к рампе снова вышел Вакуленко - широким взмахом руки в секунду успокоив рокот и гул. Сватов кашлянул. Майор посмотрел на него - Михаил кивнул в сторону сцены, постучал по запястью. Аня словно почувствовала - отстранилась, продолжая обнимать его за шею.
- Давай. Познакомишься с кумиром, он мужик вроде нормальный. Я же дал слово офицера, помнишь? - она кивнула, неотрывно глядя на него счастливыми глазами. Павел легонько подтолкнул ее к Сватову. Аня, сделав шаг, приостановилась. Обернулась к нему:
- Пап... Ты же... Ты не уйдёшь? Будешь смотреть, правда ведь?
Новиков снова сглотнул. Кивнул успокаивающе:
- Конечно. Я много чего пропустил, дочь. Больше этого не будет. Иди! Вперёд, маленькая. Твой час, твоя минута.
Она улыбнулась еще шире, развернулась - светлые локоны махнули волной - и пошла за добродушно хмыкнувшим Сватовым.
Пробираясь сквозь стремительно проскакивающих то туда, то сюда всевозможных звукооператоров, техников, рабочих сцены и бог знает кого ещё, к выходу на набережную, Новиков улыбался. Не мысленно, а по-настоящему. Во всю ширь, буквально от уха до уха - и ему было совершенно наплевать, что это выглядит глуповато на лице взрослого мужика в звании майора, с начавшими седеть висками и полусотней спецопераций за плечами, не считая тех, о которых и через полвека никто не узнает. Набережная встретила его наступающим вечером и тихим плеском речной волны, едва различимым в монотонном шуме ночного города, то и дело прерываемом очередной песней и радостным рёвом толпы.
Куда-то вдаль прошумел лёгкий ветерок, быстрым порывом обдав шею и отправившись дальше, в свое вечное путешествие. Спинка у скамьи была не очень-то мягкой, но его, привыкшего спать в самых, мягко говоря, неудобных условиях, такие мелочи давно уже не волновали.
Память снова встрепенулась...
* * *
- Валентиныч, хватит. Мы с тобой офицеры все-таки. Я майор, ты полковник медицинской службы. И убери ты с физиономии это выражение, ей-богу...
- Какое выражение?
- Вот это. Бессилие, понимание, что ничего сделать нельзя, жалость ко мне - и попытка всё это скрыть за сосредоточенным изучением какого-то листочка. Чистого, кстати - на нём ни буковки.
- Паш... Пойми, я бы очень хотел... В общем, я...
- Брось, старик. Я не доктор, как ты - но кое-что, на уровне общих знаний, понимаю. Глиосаркома в такой стадии - это стопроцентный финал. Не надо жалости, Леонид. Просто ответь на вопрос: сколько ещё?
- Я чисто технически не могу сказать. Потому что такие вещи подсчитать или точно предугадать невозможно. Ты же понимаешь.
- А я тебя и не прошу пророчествами разбрасываться. Не любите вы, доктора, Вангелию корчить, знаю. Но хотя бы примерно? Плюс-минус несколько дней или там неделя? Есть же у тебя какие-то мысли в этом направл...
- Два. Два месяца. Судя по анализам и результатам последнего обследования, с очень большой натяжкой и небольшой вероятностью - еще неделя-две. Не больше.
- Вот даже как... Другое дело. Спасибо, Валентиныч. Сколько я у тебя
занимал в восьмом, перед Рокским туннелем? А то я из этого туннеля уже точно не вернусь, стыдно офицеру с долгами уходить.
- Да ну тебя нахрен, Пашка...
* * *
"Сансара" начала раскачивать толпу. Сумерки сгустились. Идя по набережной, он уже с трудом различал Новикова, откинувшегося на спинку скамьи. Павел неотрывно смотрел куда-то вперед. Сватов, подойдя сзади, остановился. Опёршись о спинку скамьи, попытался сначала проследить за взглядом - но командир просто глядел на искристую дорожку лунного света, уже начинавшую бег по водной глади. Михаил наклонился к уху Новикова:
- Анька на сцене. Вася ее сам вывел. Не, ну как поёт, а? Словно уже сто концертов дала. Слушай, командир, есть один вариант... У меня друг в приёмной комиссии одного заведения учебного... Короче, можно с ним поговорить, чтобы её приняли - то есть, не по блату, конечно... Я в том смысле - чтобы посмотрели без очереди. А там уж как решат. Как думаешь, а?
Он покосился на командира. Новиков задумчиво молчал. Михаил, вздохнув, пожал плечами, обошёл скамью слева и сел рядом. Посмотрел в ту же сторону, мимоходом восхитившись сверкающей рябью на воде - и что-то изнутри толкнуло его. Какое-то странное чувство.
Странное - и страшное.
Сердце еще не верило, не хотело верить. Отказывалось. Сватов медленно, нехотя - ему даже показалось, что мышцы шеи заскрипели от натуги - повернул голову. Всмотрелся.
Командир смотрел вперёд все так же пристально. На губах застыла едва заметная улыбка.
Голоса Басты и Анны вдруг зазвучали громко, чётко, словно оба стояли рядом:
"Когда меня не станет,
Я буду петь голосами
Моих детей.
И голосами их детей.
Нас просто меняют местами.
Таков закон Сансары -
Круговорот людей..."
Где-то сзади, в сотне метров, множество рук размахивало над множеством голов светящимися точками смартфонов. Со сцены Баста и юная девушка с копной светлых волос, сочным, профессионально поставленным мужским голосом и чистым девичьим вновь в унисон повторили - "Когда меня не станет...".
Сватов беззвучно плакал. Сотрясаться всем телом от рыданий и размазывать слёзы по щекам он не умел - ну не получалось, непривычно это было для спецназовца, хоть и отставного. Не учат в спецназе всхлипывать, пользы от этого ноль целых хрен десятых. Так что он просто накрыл осторожным движением ладони руку командира и плакал по-своему, как мог, до боли стиснув зубы и кривясь лицом.
Вопросов к Нему, всевидящему, всезнающему, всепрощающему, не было. А если и были бы - какой смысл спрашивать? Зачем и почему? Почему именно с е й ч а с?! Даже если бы спросил - не получил бы ответа. Может, его и не было вовсе.
А может, просто не было сил услышать...
Сжав пальцы Новикова - он смотрел на светящуюся дорожку и плакал.
____________________________________________________________________________________
Master Corwin, восемнадцатого августа
две тысячи двадцать второго года.