Больше мы не подерёмся
Больше мы не подеремся. Не перейдём на крик в жарком споре на тему, была ли вторая жена Эдички Лимонова нимфоманкой и блядью; стоит ли публиковать статью о тошноте, возникающей от сто первого признания страха и непонимания спецоперации очередного недоинтеллектуала из тусовки; просить ли Веронику Степанову написать статью на какою-нибудь тему по психологии для журнала. Подобных ситуаций и не было. Я их выдумала. Но как бы мне хотелось поучаствовать в светопредставлении уровня редакций Нью-Йорка в лучшие их времена или уровня издательств в фильме «Утраченные иллюзии» 2022 года по роману Оноре де Бальзака: шумных, бурлящих, либертарианских, сумасшедших, взрывных, шипящих!
Где это всё, где вообще люди, коллектив? Они не сидят в офисе-никто больше не живет на работе; они не имеют своего постоянного места-это архаизм; они осторожны в выражениях и в тоне-это требование времени. Редакции наполовину пусты. Одиноко стоят десятки серых, белых, бежевых, коричневых столов. Пустуют. В кухне собираются 1-2 человека. На весь издательский дом, включающий несколько журналов, хватило бы двух стульев и одного стола, потому что больше двух человек в кухне не найти. Едят они почти в тишине при выключенном свете-достаточно света дневного, попадающего через большие окна- или разговаривают очень тихо, как будто их может кто-то услышать! Кто?
Осторожность расстраивает даже больше, чем смелость. Смелый человек расстраивает опрометчивостью, но одновременно вселяет смелость тоже быть смелым и решительным. Осторожные люди как пауки или змеи: плетут паутину, извиваются и лишь изредка издают шипение. Бродский написал строку, посвященную прощанию и так подходящую под наш случай: «Вполголоса-конечно, не во весь». Все стали осторожными. Того не говори, этого не делай, держи анус в напряжении, сжимай ягодицы до посинения. И всё запоминать, надо всё запоминать, мотать на ус. Таково новое мироустройство: страх задеть, испортить себе репутацию стал лучшим другом, неотъемлемой частью профессиональной и личной жизни. Так и хочется заорать «идите на хуй, товарищи!». А потом громко добавить, чтобы каждый слышал, чтобы вся округа знала (замечу, не вежливо заметить, а заорать, потому что от вашей вежливости хочется фонтаном блевать на три метра вперед): «Жена Лимонова Ленка была блядью; все, кто боятся спецоперации, трусы и лицемеры; а Вероника Степанова достойна того, чтобы быть напечатанной в журнале!».
Вот аншлаг был бы! Был бы, но не стал бы, потому что атрофировалось у москвича что-то, не знаю, нерв какой-то или часть сердца что ли. Реакции бы не последовало, все заняты работой, хайпом не удивить даже 40-летних, тем более сотрудников редакции. Ясное дело, в издательской деятельности взращивается цинизм и скепсис-профессиональная деформация как у следователей. Никаких эмоций не хватит, если реагировать на каждое событие, происходящее внутри и вокруг редакции. Знаете, к чему это привело? К тому, что почти ничего не происходит! Поиск услышанного утром трека становится событием, все рьяно пускаются по следам той самой группы британской «новой волны» конца 90-х, чтобы разгадать музыкальную загадку. Никакой полемики, никакой повестки дня, никаких рассуждений, никаких драк. Притаившись, та часть сотрудников, которые всё-таки вышли с «удалёнки» на работу в офис, сидят, уткнувшись в компьютеры. Что в их головах? Да то же самое: кто-то анархист, кто-то пацифист, кто-то трус, кто-то революционер, главное-об этом молчать, тогда никто не узнает консерватор ты или либерал, империалист или трампист, руссофоб или руссофил, патриот или потенциальный мигрант.
Молчи, если говоришь-подбирай слова; разделяй новые ценности, если коллега неосторожно пошутила о трансгендерном переходе-осади её, предупреди словами «зря ты так». В женском коллективе симпатизируй мальчикам просто так, «новеньких девочек» не пригревай,-конечно, зачем, женщина всегда должна быть начеку, наготове, собрана и в предвкушении прыжка; люби собак или кошек, рассказывай, как ты их спасаешь и ищешь им новых хозяев, но не поднимай острых тем-к чему лишние разговоры (такое ощущение, будто негласно все ринулись воплощать утопическую идею сведения количества сказанных слов к максимальному минимуму-что ж, так можно и разучиться говорить).
С другой стороны, чего я так строга? Нет войн, личных обид, разбитой посуды, сломанных компьютеров, искалеченных коллег, все мирно работают, потягивают кофе через трубочку, выходят покурить, планируют отпуск. Но так же нет и взрывных идей, которые способны были бы стать маркером новой эпохи, нет смелых заявлений, нет смелых людей, так тараканчики. Зато работоспособные, ответственные, заслуживающие только похвалы сотрудники! Большего не надо, а то разведут тут экстремистскую атмосферу-кому оно надо разбираться потом, кто что кому и когда сказал? Лучше анонимненько: оставаться примерным работником, а где-нибудь за кулисами высказываться (и то вряд ли, настолько въелась идея аккуратности в выражениях, что истребилось желание быть собой, говорить честно и открыто).
Вы, наверно, подумали, что я какая-то ёбнутая пропагандистка. Нет, я писательница с юридическим образованием и функциями личного ассистента. Я хорошо делаю свою работу, люблю заботиться об окружающих, вкусно готовлю, трачу большую часть денег на книги, сигареты и кофе (а не на печать анархистских листовок с призывами начать высказывать своё мнение). Я молодая, обаятельную девушка, которую заебало сжимать жопу в целях безопасности и ждать хоть какого-нибудь прорыва в полотне пространства, откуда явится нечто, что заставит всех ожить, вступить в дискуссию и разродиться шедеврами.
Мы же в редакции в конце-то концов!