I.
Жил в одном селе Ефим-знахарь. Старым уже был, но не умирал никак. Телом слаб, да и устал от жизни. И тоска его заела, чувствует, что не хватает чего, а чего? Вот и оно; неясно. Смутно было старцу. А люди ходили лечиться, и любили Ефима, дружелюбный он был, и не только травками своими помогал, но и словом добрым поддерживал. Бывало, скажет, ну поплачься, молодка мне, чего там у тебя, али говорит, ну что, брат, кажись, не в радость живешь и душу что гложет, сказывай. Бывало, послушает старец, да народ поумается, и не болит ничего больше. Чаще, однако, травками, настойками, отварами — скажет пару дней попить и проходит. Так и говорили про Ефима не просто Ефим-знахарь, но целитель, что все на место становилось: и на душе спокойно, и тело не болит.
Из соседних деревень к Ефиму тоже приходили, знали его все в округе. Только вот один жил. А ведь старый уже был, люди и подумывали, а когда знахарь умрет, у кого лечится-то будем. Решили, когда умрет старец, тогда и думать будем, авось в другом месте появится человек хороший, целитель.
Неспокойно Ефиму было уже несколько недель. Слабость свою чувствовал, смерть, видимо, скоро придет. Заждался я ее, бабку свою. Многих уже прибрала к себе, а меня все не зовет, что, али гостю такому не рада будешь, ну погоди, свидимся с тобой, наболтаемся, у меня к тебе вопросов много…
В одну ночь услышал старец голос, говорил:
— Тварью разной поживешь на земле нашей, посмотришь, каково это, поучишься немного.
— Так, куда мне учиться? Стар я, помирать пора.
— Рано помирать тебе.
II.
В первую неделю после того, как Ефим услышал голос, проснулся старец рыбой. Очутился в озере, где всю жизнь он рыбачил, а сегодня сам в рыбу превратился. Непривычно ощущать себя так, но в целом приятно. Гладь водная ласковая, обволакивает, прижимает к себе. А сам какой красивый стал, необычный, серебром отливает — одним словом, красавец! Чешуя представляется старцу доспехами, и вот в старости своей воображает он себя рыцарем в блестящей кольчуге и острым мечом. Не подобает старцу уже так думать, сказали бы люди. Ну а что ему? Он вообще рыба! Плывет себе и никаких людей не знает. И плывет Ефим против течения, как против ворогов иноземных, а сам как бы во главе войска юношей стройным и доблестным. Сил все больше и больше внутри, чувствует, что молод, храбр, отважен. Весь мир способен изменить, и все ему позволено: никаких препятствий нет боле.
Недолго, однако, проплыл старец против течения. Силы только поистратил — да, на забаву молодости можно и поиграться, забыться немного.
— Только мертвая рыба плывет по течению.
Старец обернулся и увидел ерша. Не согласен знахарь:
— Глупости много плыть против течения, токмо силы поистратить.
— А по-разному надо: когда мертвым прикинуться, когда живым. Вот ты и подумай. Что зря, что ли сюда пришел?
И уплыл ерш, а Ефим остался думать. Да мне-то старому что, уже скоро в гроб пора, да все никак не дождусь, видно Господу угодно меня еще на земле подержать, людям помогать. Что мне живу, что мертву, все одно.
И поплыл старец по течению. Осматривается кругом — любопытно больно, хотя ничего особенного. Рыбки разные диковинные попадаются, и не видывал знахарь таких никогда. И растения подводные, которых и не знает Ефим. Всю жизнь травки собирал в лесу, а в воде, может, и чего полезного найти можно, да не думал никогда знахарь; теперь вот задумался. Надо бы по возвращении в воде поискать-поизучать растения, может, и впрямь, чего полезного найду. Вспомнил опять старость свою и стал тяготиться ей: хорошо рыбой быть, незаметно, что старый, дряхлый, наоборот, как будто омолодился чуток.
Заблестело что-то впереди.
— Эхма, что же это такое: али безделушка какая, али и впрямь драгоценность?
Подплыл к безделице той, а рук и нет потрогать-посмотреть, так только собрался он ртом подцепить, как его ударили.
— Что? Кто?
— Совсем уже ополоумел? На крючок захотел?
И тогда старец увидел, что приманка это. И как сразу не понял? Отчего? Глаза уже не те, или нет, поторопился; как ребенок, позабылся.
— Ты не думай, что глупо поступил.
— Хуже малого дитяти. Да и ерш прав оказался, по течению токмо мертвая рыба плывет.
— Ерш, конечно, прав, но и ребенком тоже хорошо быть.
Хотел старец спросить, что это значит, но не успел: начал расти и превратился обратно в человека. Увидел Ефима рыбак на берегу, остолбенел.
— Да я плавал тут под водой, не боись.
Посмотрел на знахаря рыбак и подумал, что старец больно стар уже. Голышом ходит, в речке плавает, чего он тут забыл?
Ефим же пошел нагой, как дите, только что появившееся на свет Божий.
Потом уже старец ходил на озеро с корзиной для травок. Повыбирал водоросли разные, присмотрелся к растениям — поизучал влияние их, убедился, что, на самом деле, ценные есть, лечебные. Теперь в помощь ему были новые находки, чтобы людей и дальше лечить.
III.
Через месяц после превращения в рыбу проснулся Ефим птицей. Непривычно с крыльями быть вместо рук, но быстро освоился. И вверх взлетел, и так высоко, и свободно. Сил несметно прибавилось. Глядит сверху на землю и видит многое: видит деревеньку свою, видит город ближайший, и другой город, а вот там град наш стольный, а поодаль лежит другой, басурманский град, а еще подале будет море и окиян. Все Ефим видит и наглядеться не может. Так много всего. А главное — так дышать вольготно и легко, кажется, что и лучше быть не может.
Летит вперед Ефим и чувствует силу в крылах, будто молодость к нему возвращается. Вновь в нем горит огонь, вновь жаждет знать и познавать, вновь с новыми силами бросается на поиск истины, пути. Стремителен и дерзок знахаря полет, на все смотрит под другим углом. Любознательно ему больно.
Летит далече и летит. Встречает других птиц, всех приветствует, и по-доброму ему отвечают, и дружелюбие, и радость переполняют Ефима. Сил набирается. Вот бы сохранить это все по возвращении, ан-нет, видать, не можно так делать-то. Помирать скоро буду. И тяготился опять старостью своей, но хоть и было время, что молодым пожил. Ладно, хоть полетаю, юность свою вспомню.
Заприметил внизу знахарь человека, да внимания не обратил. Что я человеков не видал? Разве что вижу свысока, а так ничего нового, я и сам человеком всю жизнь живу. Летит себе и не думает.
Бац.
Как резануло по крылу! Больно! И видит, что стрела в руку ему попала. И падает Ефим.
Не понял старец, как приземлился, но уже человеком опять был. А кисть кровоточит и болит сильно. Может, с ядом каким, неясно.
Подбегает собака и гавкает.
— Ну что ты, пес шелудивый, гавкаешь на меня?
— Гав-гав.
— Ну-ну, поспокойней, я же тебе зла не сделал никакого.
— И оно верно.
Опа, а пес-то разговорчивый попался.
Подошел как раз охотник, и видит Ефима, который был, в чем мать родила.
— Ты что тут голый по лесу бродишь?
— А ты, добрый человек, не ругайся, я в беду попал, напали на меня, вот так и остался. Да смотри, у меня рука вся в крови. Я сам вылечусь, ты мне токмо путь укажи из леса.
— Ой, дед, прости меня, не подумавши сказал. Давай выведу тебя. Вот возьми тряпки какие, прикройся.
Ефим не понял, зачем ему прикрываться, но если охотнику так спокойнее, то ладно.
— Тебя как звать?
— Ильей-охотником зовут, сын Семенов. Из Озерского я.
— А, так недалече ушел я. Может, знаешь меня? Про Ефима-знахаря слышал?
— Слышал, сестра женина к тебе ходила, сказывала, что помог ты ей шибко.
— Илья, а скажи, откуда у тебя собака эта?
— Да сама на двор вышла, ничейная прибилась, к охоте приучена была, вот и стал брать с собой.
— А что тебе за собаку дать?
— Пса моего захотел?
— Да, полюбился мне.
— Знаешь, привязался я все-таки к нему, хотя проку от него не больно много. Хмм, знахарь говоришь, травки там всякие, настойки делаешь, да?
— Да-да, беспокоит что, так ты спрашивай.
— Знаешь, у меня с женой, того, не очень…
— Понял, понял, дам я тебе травку. Одну будешь в еду добавлять, а другую заваришь и на ночь попьешь. Провожай тогда до дому моего, все тебе сразу и дам, недалече будет.
Так у Ефима появился пес. Разговорчивый оказался, всю историю свою рассказал шелудивый. Бураном величать его попросил. Теперь на пару гуляли Ефим и Буран, и людей тоже на пару принимали. С Ефимом Буранушка ласковый был, а на неприятелей рычал сразу, токмо запах почует — но все обычно с миром к знахарю приходили. Зачем старцу собака охранная? Поэтому пес был скорее, как друг.
А рука не проходила все: кровь идет и идет, и конца ей нет, болит сильно. И настойки, и примочки делает, но все равно болит. Вот тебе и ладонь дырявая теперь, да не лечится никак. И делать ничего не можно. Левой, конечно, тоже могу, но не так ловко получается, но потерпим пока, ладно. Может, и помру уже, наконец.
IV.
Через месяц после полета птицей Ефим проснулся волчицей. Как так? Волчица, а не волк. Да не просто, какая обычная волчица, а мамой проснулся кормящей. Вот диву было Ефиму. Щенята обступили старца и ластятся к нему, и соски ищут, молока хотят. А знахарь и не понимает, как так: ведь мужчина он, Ефим, а тут волчица, самка, да еще и с выводком. Растерялся старец, что делать-то?
Волчата наелись и, примостившись около матери, свернулись клубочками и заснули. Ефим же и дыхнуть боится, лежит все в одной позе, токмо голову повернул да и смотрит на детенышей. Маленькие такие, хворенькие, слабенькие, силушки в них нет, покормиться им надобно, да поболе. И жалко их так знахарю стало, комочки беззащитные, подслеповатые еще, от волка только одно название.
Про своих детей подумал Ефим. Точнее, про детей, которые могли бы быть, но их не было. Как-то все не до женитьбы было, да и не на ком особо, да так любви и не испытал. Все лечил да лечил, все травками занимался, зато золото, а не знахарь, но вот на старости лет тоскливо немного стало. Собаку себе завел, с Бураном хоть повеселее, а то все глушь внутри. А на комочки эти спящие смотрит и думает, что вот он как бы волчица и как бы его это детушки. Продолжение его, наследие. Да, были бы дети у него. Сын был бы тоже знахарем, обучил бы делу, передал бы знания, как полагается от деда отцу, от отца сыну. И второй был бы тоже сынишка. Мы бы с ними на рыбалку ходили, на охоту, мастерить бы научил их. Всему бы научил, чему надобно. И ругал бы иногда, а то как иначе уму-разуму научить? Однако ж всего в меру, мои все-таки, не чужие, родненькие, кровинушка моя. Землю бы пахали, но немного, больше собирали бы в лесу растения, грибы, ягоды. Выживать бы учил, что природа — друг нам всем. Рассказал бы им, как в зверей превращался, как мир повидал глазами другими. А младшенькая — дочка была бы, Марусей бы назвал, Машкой. Игрушки всякие мастерил бы ей, ткани бы на базаре покупал, безделушки, радовал бы ее. И чтобы на женку похожа была, чтобы красавицей была. И ее бы тоже в лес брал, мальчуганов бы своих подергать-поуказывать, а Машку погулять, посмотреть на природу, цветочки-ягодки собрать. И послушная такая, не то, что эти двое сорванцов, в пример чертовщинкам этим ставить малую, сестренку. Хотя, конечно, не такие уж они, это я так, любя. Хорошие мальчишки, добрые, лаковые, и сестренку в обиду не дадут. Вот такая семья была бы. Обнял бы их крепко-крепко, а они бы, ой, бать, отстань, а мне все равно приятно. И про женку подумал, была бы она хоть куда, но главное — подругой верной, чтобы его любила, да и сам бы он любил ее. Заботился бы о ней, а то как же? Сам ведь выбрал, полюбил, женился, как продолжение мое. Плакала бы, и ему больно, радовалась бы, и ему счастливо…
Очнулся от мечтаний своих Ефим внезапно: он почувствовал, как кто-то трогает его больную лапу. Оказывается, один из волчат подобрался к правой кровоточащей лапе матери и начал зализывать рану. Знахарь почувствовал облегчение, как будто и не болит больше, щекотно немного, да и язычок у щеночка шершавый.
В сон стало клонить Ефима, заснул, а проснулся человеком. В лесу очутился, а рядом пес его, Буранушка, лежит и руку раненую лижет. Встал старец и домой пошел.
V.
Скоро Ефим стал болеть. Знахарь вроде, а себя вылечить не может. С каждым днем все хуже и хуже: рана на руке гнить стала, кашель мокрый — все горло разрывает, и в целом слабость. А люди к Ефиму и не ходят, не болит ничего у них, да и заметили, что в последнее время старец странный стал, чудной. Видели, что рука у него больная, а что он сам вылечиться не может, как тогда других лечит? Вона и оно, видать, растерял знахарство свое старец, стар уж больно.
Ефиму тяжело было, некому ему помочь, пища уж кончается, а откуда еще взять, люди-то не ходят больше, в благодарность еду не приносят, в лес же сил идти нет. Стар уж больно, пора и на тот свет отправляться. Буранушка подмогой был знахарю: себе добывал то утку, то зайца и делился с хозяином. Ефим мяса не любил, но есть нечего, голодным лежать не дело, и благодарил пса своего за заботу.
VI.
Месяц уже болеет Ефим, и только хуже день ото дня. Непонятно, в чем душа держится, теперь уже и не ест совсем, Буран не понимает, почему хозяин больше не кушает. Старец же лежит, кашляет, умирать хочет, а не помереть никак. Видно Богу угодно меня еще здесь подержать, зачем только — невдомек. Лежит себе знахарь и бредит, а кажется ему, что он опять рыбой стал, что плывет то по течению, то противу, то мертв, то жив. То кажется Ефиму, что он птицей в небе высоко летает и кажется, что падает вниз, так как в крыло стрела охотничья попала. То кажется, что волчица он, что волчат своих кормит, а они его лижут. И не умер знахарь, но и жизни в нем нет. Устал больно, стар, помереть охота.
Про детей опять думать стал, и все кажется ему, что волчата — дети его, и что дети его — волчата, а сам он волчица. Гуляет с ними по лесу, учит охотиться, еду им приносит, воспитывает. А потом стало ему казаться, что он и сам волчонком стал. Теперь уже не он волчица, а сам маму ищет, сам детенышем малым стал, слабенький, худенький, и кусаться не может, и рычать толком не умеет. Все меньше и меньше становился Ефим, и все теплее и теплее ему было, уютнее. С радостью теперь волчонком соски матери ищет, дабы полакомиться. И не болит ничего, и светло так на душе, ясно. И жить хочется.
На следующий день старец, наконец, жизнь Богу отдал. А в тот час, когда Ефим-знахарь умер, то одна волчица в лесу разродилась, и появились у нее волчата. Самый же маленький был с красным пятнышком на лапке.