В молодости Лермонтов перебирал занятия, чтобы найти то, в которое мог бы всецело погрузиться. Выбирая новое, он увлекался так, что посвящал ему большую часть свободного времени.
И вот в один из таких периодов, когда он занимался исключительно математикой, он однажды до поздней ночи работал над разрешением какой-то задачи, которое ему не удавалось, и утомлённый заснул над ней. Тогда ему приснился человек, изображённый на прилагаемом полотне, который помог ему разрешить задачу. Лермонтов проснулся, изложил разрешение на доске и под свежим впечатлением мелом и углём нарисовал портрет приснившегося ему человека на штукатурной стене его комнаты,
— вспоминал А. А. Лопухин — сын близкого приятеля поэта, которому отец рассказал эту историю.
На другой день отец пришел будить Лермонтова, увидел нарисованное, и Лермонтов рассказал ему, в чём дело. Лицо изображённое было настолько характерно, что отец хотел сохранить его и призвал мастера, который должен был сделать раму кругом нарисованного, а самое изображение покрыть стеклом, но мастер оказался настолько неумелым, что при первом приступе штукатурка с рисунком развалилась. Отец был в отчаянии, но Лермонтов успокоил его, говоря: «Ничего, мне эта рожа так в голову врезалась, что я тебе намалюю ее на полотне», что и исполнил. Отец говорил, что сходство вышло поразительное.
В университете Лермонтов держался отдельно от однокурсников, за что ему платили тем же. Его не любили и не обращали на него внимания. Он садился всегда на одно и то же место в углу аудитории, мог читать книгу вместо того, чтобы слушать лекцию. А вот история о характере Лермонтова, рассказанная его однокурсником, литератором и журналистом П. Ф. Вистенгофом.
Перед рождественскими праздниками профессора делали репетиции, то есть проверяли знания своих слушателей за пройденное полугодие и согласно ответам ставили баллы, которые брались в соображение потом и на публичном экзамене. Профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал Лермонтову какой-то вопрос. Лермонтов начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:
— Я вам этого не читал; я желал бы, чтобы вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда могли вы почерпнуть эти знания?
— Это правда, господин профессор, того, что я сейчас говорил, вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками из своей собственной библиотеки, снабжённой всем современным.
Мы все переглянулись. Подобный ответ дан был и адъюнкт-профессору Гастеву, читавшему геральдику и нумизматику. Дерзкими выходками этими профессора обиделись и постарались срезать Лермонтова на публичных экзаменах.
После второго курса поэт ушёл из университета, чтобы затем поступить в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.
Лермонтов, хоть и презирал неестественность светского общества, одновременно и стремился участвовать в его жизни. Например, в университетские годы он любил посещать бал московского благородного собрания по вторникам.
«Он всегда был изысканно одет, а при встрече с нами делал вид, будто нас не замечает, — вспоминал Вистенгоф. — Непохоже было, что мы с ним были в одном университете, на одном факультете и на одном и том же курсе. Он постоянно окружен был хорошенькими молодыми дамами высшего общества и довольно фамильярно разговаривал и прохаживался по залам с почтенными и влиятельными лицами. Танцующим мы его никогда не видали.
А. И. Васильчиков — друг поэта и секундант на последней его дуэли — отмечал:
В Лермонтове <...> было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой — заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых.
Поэт любил острить и был наблюдателен по отношению к окружавшим его людям.
У него была страсть отыскивать в каждом своём знакомом какую-нибудь комическую сторону, какую-нибудь слабость, и, отыскав её, он упорно и постоянно преследовал такого человека, подтрунивал над ним и выводил его наконец из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен,
— вспоминал писатель И. И. Панаев.
Лермонтов умел обратить всё в шутку, если отношения были для него важны. Так он поступил однажды, когда «жертвой» стал князь Васильчиков. Во время праздничного обеда во французском ресторане, за шампанским, Лермонтов выбрал его мишенью для острот. Какое-то время Васильчиков добродушно переносил колкости, но потом умерил пыл поэта, показав, что «при всей ограниченности ума» он человек порядочный, и «сердце у него там же, где у других людей».
Казалось, Лермонтова искренне огорчило, что он обидел князя, своего друга молодости, и он всеми силами старался помириться с ним, в чём скоро и успел. <...> Людей же, недостаточно знавших его, чтобы прощать его недостатки за прекрасные качества, преобладавшие в его характере, он отталкивал, так как слишком часто давал волю своему несколько колкому остроумию,
— отметил немецкий поэт и переводчик Ф. Боденштедт, который присутствовал на том самом обеде.
Несходчивый характер Лермонтова нередко становился причиной неприятностей. Н. П. Колюбакин, которого считают прототипом Грушницкого, рассказывал, что «их собралось однажды четверо, отпросившихся у Вельяминова недели на две в Георгиевск, они наняли немецкую фуру и ехали в ней при оказии, то есть среди небольшой колонны, периодически ходившей из отряда в Георгиевск и обратно. В числе четверых находился и Лермонтов. Он сумел со всеми тремя своими попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое ему сделали вызов, он должен был наконец вылезть из фургона и шёл пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли: троих против одного, считая её за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем, очень холодным».
Спасибо, что дочитали до конца! Подписывайтесь на канал, чтобы регулярно узнавать новое о литературном мире 🙂