Ещё один отвратительный дачный день, который и начинать-то не хочется. И мать никак не уговорить, чтобы в город забрала. Бабка грохочет банками и кастрюлями с утра пораньше, орёт на деда, хотя Милене деда совсем не жаль. Дед ей неродной. Милена сомневается, что и бабка ей родная. У других бабки с внуками носятся, балуют, к праздникам подкидывают деньжат. От этой, как мать говорит, снега зимой не дождёшься.
Милена затыкает уши пуговками наушников. Включает музыку погромче. Бедища. Один наушник совсем сломался.
И не допросишься у матери нормальных. У всех давно беспроводные, а ей снова за сто рублей дешёвое говно купили. От бабкиного крика челюсти сводит. Из кухни доносится собачий визг, Милена, кривясь и хмурясь, садится на постели. Собаку жалко. Любви и привязанности к этому калечному существу Милена не испытывает. Матери собака досталась от какой-то знакомой – уже взрослой, шестилеткой. Мать говорила, что для Милены собака. Враньё. Милена бы согласилась на модную корги, а не на эту бракованную пуделиху. Кому сейчас пудели вообще нужны? И прикус неправильный, и уши. Кто на такое вообще позарится? Через год мать пыталась пристроить этот кошмар, но, конечно, никто не взял.
И всё-таки Милене собаку жалко. Собака страшная, всех раздражает и никому не нужна. Как и Милена.
Бабка орёт, собака подвывает, надо идти, уводить от бабки собаку. Если бабка не с той ноги встала, или дед с утра перебрал с опохмелом, то кому-нибудь сегодня точно прилетит нехило. А скорее – всем.
– Как я вас всех ненавижу, – бормочет Милена, – ненавижу, ненавижу, ненавижу!
– А ну, вставай живо! – бабка орёт снизу. Куда ей подняться по лестнице! – Иди, уведи к чёртовой матери эту паскуду! Нагадила прям на дорожке, сволочь, понос у ней! Иди, живо убирай!
И пошла дальше, бормоча, что на её голову навалились собака дурная и девка ленивая.
Под бабкины вопли за собакой убирает и, подхватив псину, идёт за калитку. Плетётся в сторону заболоченной кромки леса. Лишь бы не нарваться на Компанию. Конечно, когда она поняла, что мать попросту её надула и привезла к бабке не на недельку-другую, а на всё лето, Милена пыталась прибиться к этой Компании. Не вышло. Теперь Милена обходит Компанию десятой дорогой. Верховодят там Карина и Данила. Им уже по четырнадцать есть. Даниле вообще не то пятнадцать, не то даже шестнадцать лет. Высокий красивый парень с вечной наглой ухмылкой. Милена прекрасно знает, что для любой компании необходим изгой. Тот, кого все будут чморить. Не повезло ей в этот раз. Она и стала таким изгоем. Во-первых, бабка упорно называет Милену «Милкой». Ну и прицепилось, конечно, к ней прозвище «шоколадная корова».
Во-вторых, компания сильно отличалась от их школьной. Тут надо было материться и тайком от взрослых покупать и пить пиво. А Данила где-то и самогон доставал. И мат, и алкоголь оказались отчего-то недоступными Милене. Может, вечно поддатый дед, матерящийся замысловато, отбил на всю жизнь охоту? И бабка, которая заменяет матерные слова похожими, а от них ещё гаже. Милена даже пробовала тренироваться, заходила поглубже в лес, оглядывалась воровато и пыталась вслух что-нибудь матерное сказать. Выходило глупо.
Милена старается держаться поближе к кустам, срывает незрелую чужую малину, сутулится и нарочно загребает кедами по гравию. Есть хочется всё время. Приходится прятать и перепрятывать денежки, которые мать оставила на карманные расходы. Чтобы бабка не нашла. Можно дойти до магазина – главное, не пересечься с компанией – и купить чипсов или булок. Бабка каждый кусок взглядом провожает, жалко ей, что ли? И начинается: Милена – бочка бездонная, толстая будет, будет одна, как мать, вековать! И готовит бабка просто отвратно. При мысли о еле подогретом супе, который бабка именует щами, с плавающим куском жира среди крупно резаной картошки и капусты, отдающих кислым у Милены противно сжимается желудок.
Мать говорит, что бабка не всегда такая была. Испортился, мол, характер, когда стала с этим неродным Милене дедом жить. Ну и от болячек каких-то. Милена бабку другой и не помнит. Она бабку увидела, когда в первый класс шла. Даже не знала, что у неё есть эта бабка.
Милена сворачивает на тропинку. Слева болотина, справа лес. Заходит поглубже, чтобы наверняка ни с кем не встретиться. Компания ходит в другую сторону, к оврагу. Милена давно их выследила. У них там «схрон». Сигареты, пиво и бог знает что ещё. Она садится на корягу, обхватывает себя руками, собака прижимается к ноге трясущимся боком, вздыхает, оглядывается нервно, ложится, устроив несуразную морду на Миленин кед. Милена уже пару недель думает, что, может, ей заболеть? Тогда мать домой заберёт? Придётся тогда. Только надо бы чем-то серьёзным, но чем? Уже столько болячек в интернете пересмотрела. У одноклассницы язва желудка была. Так на полгода в санатории ездит и в больницах лежит. Сдаёт контрольные экстерном – красота же! Но одно дело изобразить болячку, а другое – чтобы взаправду что-нибудь нашли. У Мелены, как говорят учителя, крепкий и живой ум. И память хорошая. И сообразительная она. Хорошо бы так учиться. Чтобы не надо было всё время в школу. Санаторий – это как лагерь. В лагере Милена была в прошлом году. Вот шикарно так шикарно лето провела! Целых три смены. Сначала две подряд, потом побыла дома и ещё в августе поехала.
Милена подпирает щёки кулаками, вспоминает, пожалуй, лучший отдых за всю жизнь.
Началось прошлое лето плохо. Мать неделю ругалась по телефону с отцом. А потом в один день взяла и отвезла Милену к тем, другим, бабушке и дедушке. Три дня Милена рыдала день и ночь. Там, на той даче были другие дети. Новые папины дети. И мать их приехала – тонкая вся, хрупкая, смотрела с ужасом на старшую дочь мужа. И никак не могла смириться Милена с тем, что она теперь вроде как и не внучка. Потом приехали отец и мать. Родители и дедушка с бабушкой долго обсуждали что-то, то тихо, то срываясь на крик. И мать Милену увезла. Всю дорогу подруге рассказывала, как ловко у отца Милениного денег стрясла. На крутые лагеря мать, конечно, не расщедрилась. Но даже этот, самый обычный, был просто потрясным!
Во-первых, легенду о себе Милена придумала – закачаешься. Тут уж вся богатая фантазия пригодилась. И верили, а чего? И про отца, что он работает в секретной лаборатории. И что мать училась в театральном, но не может работать актрисой, потому что ей «светиться нельзя» из-за работы отца. И что сама она скоро пойдёт в секретную спецшколу, как только стукнет четырнадцать. И так живо Милена рассказывала подробности, так расписывала экзамены, спецподготовку и спецшколу в горах, что даже сама начинала верить, что так и есть, так и будет. Так прожила две смены другим человеком. И её признавали, с ней считались, её мнение было важным! Хорошо, что она сообразительная. И кучу книг читала. И кучу фильмов смотрела. Всё в ход пошло. А на третью смену другая легенда сложилась. И тоже прокатило. Милена давным-давно пересмотрела все фильмы, перечитала не только книги, но всё, что только есть в интернете, про вампиров, оборотней, духов, нечисть, инопланетян и параллельные миры. В этой версии себя Милена была потомком колдунов. Потому что если говорить, что она оборотень или вампир, то чем докажешь?
Она «предсказывала» погоду, что будет на обед, кто с кем встречается из вожатых и кто на кого запал. Ха! Велико предсказательство, всё и так видно, без сверхспособностей.
Ещё круче было вернуться в класс. Весь сентябрь Милена была звездой. Тут уж новых историй, изрядно приправленных всё той же богатой фантазией о летнем лагере, да не одном, а трёх разных – хватило надолго. У других всё было банально и как всегда. А у Милены – воз историй, от мистических до детективных, вагон и тележка.
Но потом всё стало как обычно. Когда вся твоя жизнь на виду и в школе, и во дворе, не сочинишь себя другую.
У Милены от коряги попа затекла, а на коленях от локтей – два красных пятна. Мостится поудобней. Собака вздыхает, вскакивает, трясётся. И так она похожа на Милену, что у той комок подкатывает к горлу. Мать причитает: «Ох уж эти подростковые изменения, а какая лапочка маленькая была!».
Вот зачем Милене всё время напоминать, что она «гадкий утёнок»?! И ещё утешать снисходительно, что, мол, авось перерастёшь! Она сама знает, что стала вся несуразная. Подстригла чёлку сама, чтобы прыщи на лбу скрыть, только хуже стало. И уши торчат, и руки стали, как лопаты, и нога выросла, ужас! Просила мать, давай брекеты поставим, тогда буду улыбаться. А сейчас как улыбаться, когда один зуб пошёл вкривь расти?!
Милена вздыхает тяжело, о внешности совсем тошно думать. Какие у них в классе девочки красивые! Вот даже Маша с язвой – тонкая, белокожая, волосы светлые вьются. Или Ангелина с Серафимой, близняшки – черноволосые, с огромными восточными глазами, такие плавные. Они гимнастикой занимаются. Выступают на школьных концертах. Свысока, без улыбки, принимают аплодисменты и восхищённые взгляды всех пацанов – от одноклассников до выпускников. Гибкие, ловкие. Как подведут, накрасят свои глазищи, кажется, что они прямо из кино или мультфильма выпорхнули.
Милена тоже пробовала красится. Жесть, что вышло. Еле наскребла и наклянчила у матери денег. Дешёвые тональные основы ложились на прыщи кусками. Подводка текла, карандаш не красил. Прыщи воспалились, пришлось лечить, мать ругалась.
Милена поднимается с коряги, собака трясется рядом, перебирает лапами. Милена долго смотрит на тропинку в сторону дач. Есть хочется ужасно. Но там бабка, так что лучше пока потерпеть. Вот уйдёт бабка в огород, будет уже со своими огурцами и тыквами разговаривать, тогда можно и в дом проскользнуть. Идёт дальше в лес
Думает, о чём бы помечтать. Раньше Милена тоже мечтала. Но теперь – это вообще всё, чем ей остаётся заниматься. Всё, что летом надо было перечитать, перечитано. И то, что взрослые бы не одобрили, тоже перечитано и пересмотрено.
Левый, уже бесполезный наушник Милена оставляет болтаться, ищет музыку. Она даже дома не слушает то, что ей действительно нравится. А уж при одноклассниках и вообще на людях слушает то, что всем «заходит». Но от матерных и злых песен ей не по себе. И от навязчивой ритмичной музыки даже уши не то, что болят, но давит на них неприятно. Иногда Милена сомневается, что и другим это нравится.
Здесь, в лесу, озираясь, не подслушивает ли кто, ставит песни из детских мультфильмов. У неё целая коллекция. Выбирает, о чём будет мечтать, и ставит подходящую музыку или песню. Если хоть кто-то узнает о таком – ей конец. Сверстники зачморят, а мать подумает, что у Милены с головой не в порядке. Взрослая уже такими глупостями заниматься.
Милена выдыхает, погружается в свои собственные мультики и фильмы.
«Есть на свете цветок алый-алый», – поёт тонкий мультяшный голос. И перед глазами у неё горы, покрытые немного ненастоящими снежными шапками, и она, Милена, идёт за волшебным цветком. Это старая мечта. Что вот заболел её, Миленин, папа. И кто его будет спасать? Не его же перепуганная новая жена? Не новые дети, они мелкие совсем. Мать отца ненавидит.
В общем, только Милена, кто же ещё. И пойдёт Милена за волшебным цветком.
И спасёт папу, а он будет плакать и говорить: «Прости, дочка».
Эту мечту Милена переросла. Теперь волшебный цветок её фантазия наделила столькими возможностями, что только выбирай. Вот находит она удивительный цветок и может что угодно попросить. Раньше, давно, чего только не просила Милена. И красоты неземной. И вырасти срочно, и для мамы мужика нормального, это одна печаль у матери. А потом поняла. Нужно просить сверхспособность исполнять чужие мечты. Или не мечты, но то, что человеку очень-очень надо. Матери – мужа. Бабке – «чтоб уже допился и сгинул дед проклятущий». Однокласснице Маше, которой совсем не нравятся ни больницы, ни санатории, – здоровья.
И вот тогда Милена станет жить, например, в очень красивой пещере, как Белоснежка, окружённая преданными зверями. И к ней будут приходить люди, один за одним. И она всем станет нужна. И все будут рассказывать о ней, и все будут хотеть с ней дружить и будут её любить.
Главное, добраться туда, где за седьмым перевалом вспыхнет этот самый цветок.
Милена выключает песню. Сегодня особенно тошно. И не мечтается, а только злость забирает. Вот она мечтала познакомиться, например, с вампирами, как те, что из кино. Или с оборотнями. Но такое отвратное отражение у Милены в зеркале, что ни один вампир не позарится.
У калитки Милена прислушивается. Так и есть, пошла бабка в свои тыквы колупаться. Проскальзывает в кухню, собака, поджав хвост, скрывается наверху, где до неё бабка не дотянется.
В кухне на столе под застиранным выцветшим полотенцем – накрытая блюдцем каша в миске. Бр-р-р. Перловая! Склизкая и отвратительная каша. А в другой миске, поменьше, засахаренная смородина. Милена тыкает в неё пальцем, корка под пальцем ломается.
Милена пробирается наверх, берёт рюкзак, где всё, что бабке видеть не надо, и достаёт деньги из щели между досками. Подхватывает собаку и идёт в магазин.
По дороге твёрдо решает уговорить мать, чтобы она, Милена, вернулась в город. Мать чего только не выдумывала – что ремонт будет делать в кухне. Ага! Три года уже делает, каждое лето! Что работает без выходных. А всё Милена знает. В чате одноклассник из соседнего подъезда, Славка, написал, что мать прикатила на тачке с каким-то хахалем. И бабка ругалась, что мать вертихвостит и скинула на неё Милену.
Ну так Милена мешать не будет! Больно надо!
До магазина добралась без приключений. В магазине долго выбирала. Эх, она бы взяла пачку лапши. Или даже разорилась на сосиски. Но при бабке ни лапшу не заваришь, ни сосиски не сваришь. Выбрала большую упаковку дешёвых маффинов. Ничего! Тут такой пакетище, что и на завтрак с обедом хватит, и на ужин останется.
Пакет с маффинами в рюкзак не влез, приходится держать в руках. Милена привычно выглядывает в проём двери, нет ли там Компании. Не повезло. Вон они. Девочки, трое, во главе с Кариной – чуть поодаль, делают вид, что отдельно от пацанов. Пацаны – ближе к магазину. Это они сейчас будут мелочь стрелять. Делать вид, что не хватает нескольких рублей на мороженное. И дожидаться местных алкашей, они легко покупают для пацанов «сиську пива». Они так часами могут тусить. А потом ещё пойти к дальнему магазину и там тусить.
Милена вставляет наушники в уши, ищет музыку. Если сделать вид, что ей плевать, то вдруг можно будет пройти почти незамеченной. Пара дурацких комментариев в спину – не в счёт. Теперь и второй наушник хрипит. Приходится только делать вид, что она слушает музыку.
Милена делает равнодушное лицо, но ноги слабые и дрожат противно. Выходит из лавки, вцепившись мокрыми ладонями в выскальзывающий пакет с маффинами.
– Э! Милка! Делись вкусняхами, а то слипнется! – кричит кто-то, и все ржут.
Данила, главный, стоит как бы чуть в стороне. Зато его свита будет теперь изводить Милену.
– Чо, не поделишься с друзьями?! – притворно удивляется кто-то.
Собака пытается прошмыгнуть мимо чужих ног, но один из стаи преграждает ей великом путь. Собака поскуливает, поджимает хвост и нелепо перепрыгивает на месте.
– Э, страшидло, – наклоняется пацан с велика к собаке, – ты какой породы? – и снова все ржут.
– Не трогай собаку! – шипит Милена
– Ох, бл..! – говорит, как будто удивляется тот, что на велике, – это собака?! А я думал – гоблин, эй, Добби, это ты? – и снова тянет к собаке свои лапы.
«Га-га-га», – закатываются все, и девочки уже с удовольствием наблюдают за сценой, растягивая в улыбках губы.
– Не трогай, я сказала! – чуть громче говорит Милена.
– А то что?! – «пугается» пацан.
– Да лан, вы чо пристали, – лениво растягивает слова Данила, – слышь, мелкая, у тебя деньги есть? Я отдам, – и гадко хмыкает. Конечно, не отдаст!
– Нет, – сквозь зубы цедит Милана.
– Ну тогда угости, слышь, жирно в одно лицо столько сладкого жрать, фигуру испортишь.
Все снова покатываются со смеху, Милена чуть не плачет. Она поглядывает в сторону, где стоят две тётки, молится про себя, чтобы те обратили на них внимание. Нет, никто не придёт на помощь, но эти поостерегутся приставать на глазах у взрослых. Тётки даже не смотрят в их сторону.
– А чо мы слушаем? – говорит тот, что был на велике. Велик ставит, вразвалочку приближается к Милене.
Собака в диком прыжке перемахивает через велик, отбегает в сторону. Трясется, но ждёт Милену. Перебирает лапами.
Парень тянет руку к наушнику, Милена шарахается назад, проклятые маффины выскальзывают из рук на дорогу, кто-то проворно их хватает, издаёт победный клич.
Этот, который с велика, хватает Милену за руку, пытается отобрать телефон. Милена тоже вцепляется в телефон, но он скользит в мокрой ладони и шмякается вниз. Экраном вниз. На камень.
– Ой, упал! – снова гыгыкает пацан, все подхватывают.
Тот, что успел подобрать пачку маффинов, уже распечатал её и делится со всеми.
Делать этого нельзя. Нужно брыкаться, драться, защищать себя, но Милена громко и некрасиво рыдает. Дешёвое защитное стекло экран не спасло. Чёрное пятно растекается по нему, телефон не включается. Собака захлёбывается истошным визгливым лаем.
Милена изо всех сил пытается удержать рыдания, но захлёбывается, бежит бегом, сжимая телефон. Резко останавливается. Злость, страх, отчаянье затапливают её до краёв и требуют выхода. Она даже не успевает подумать над озарением, идей, разворачивается и бежит к оврагу. Она знает, где схрон. У неё даже страха перед этими уродами нет. Она сейчас готова на всё!
Богатство схрона поражает. Здесь не так уж тщательно спрятанное «добро». И чипсы, и сигареты, и даже водка, не говоря уже о пиве. Милена соображает очень быстро. Она наконец понимает, что за «бизнес» у Данилы. Спиртное и сигареты он перепродаёт местным пьяницам, когда у тех нет уже сил добраться за опохмелом или в ночи туда, где в любое время можно купить всё, что угодно. Он и ей предлагал для деда, но Мила, тормоз, тогда не поняла.
Милена в исступлении ломает сухие ветки, ногами – деревянные ящики, рвёт свой блокнот, в который так и не написала ни строчки за всё время. Трясущимися руками разливает по организованной куче водку. И не с первого раза, но поджигает кучу. Она невидящим взглядом смотрит на весёлый и злой огонь, который захватывает всё вокруг. Что-то с треском лопается, и в воздух взлетают ошмётки пластика, едкий дым поднимается столбом. Собака скулит громко и отчаянно лает.
Милена на секунду приходит в себя. Вот теперь надо бежать, бежать, что есть мочи.
Правы учителя. Милена сообразительная, очень! Она знает, что делать. Теперь, когда оставаться здесь точно нельзя, надо ехать домой. Она знает, где маршрутка. На маршрутке до станции – несколько остановок. Там на электричку.
Милена становится очень сильной и удивительно быстрой. Бегом наверх, там, не глядя, суёт вещи в свою дорожную сумку, потом, опомнившись, вынимает большую часть. А вдруг собаку придётся прятать в электричке? И документы. Её свидетельство и полис у бабки в серванте. Там в комнате спит пьяный дед.
– Сиди тихо, не то тут оставлю, – грозит Милена собаке. Она врёт, потому что собака сейчас – единственной живое существо, которому не плевать на Милену.
В комнату пробирается, задерживая дыхание и зажимая нос. Выглядывает в окно, выворачивая шею: бабка у дальнего забора треплется с соседкой, отлично! Она тихонько начинает двигать стеклянные створки буфета, перебирать бумажки. Нету!
– Где же? Где же? – в отчаянии шепчет Милена.
Дед тяжко стонет, переворачивается, бормочет что-то. Милена в ужасе зажимает рот рукой, приседает. И вспоминает, что бабка собиралась в управление. Платить за что-то. Бабкина сумка находится в закутке между коридором и кухней. Высоко на полке, запихнутая между какими-то бидонами и мешками.
Милена находит не только свои документы, но и квитанции, а в них завёрнутые деньги. Много. Две с половиной тысячи. Внимает тысячную купюру и потом ещё пятьсот рублей. У неё денег очень мало. На две маршрутки и электричку может не хватить!
Вырвавшись за калитку, Милена понимает, что на ближайшую остановку маршрутки – нельзя. Там можно встретить Компанию, которая, может, уже всё знает и ищет Милену.
Она долго огибает посёлок лесом, пытаясь сообразить, как далеко до следующей остановки. От страха перед незнакомой частью леса, перед преследованием и бабкой сердце колотится, как бешеное, и она уговаривает собаку не трусить.
Она всё-таки вступила в болотину и ревела, как маленькая, боялась, что утонет. Выбралась в насквозь мокрых кедах на дорогу и поняла, что до следующей остановки маршрутки очень далеко. Так и шла по кромке леса, чтобы не попадаться на глаза проезжающим машинам. Держала собаку на поводке, но та и не думала отставать. Семенит рядом, даже трястись перестала.
В маршрутке вставила в уши неработающие наушники, подключённые к умершему телефону. Сделала скучное, сонное лицо, чтобы выглядеть как можно незаметней. Но никто к Милене не кидался и не спрашивал, чего это она одна.
В электричку купила билет и на себя, и на собаку, молясь, чтобы никто не спросил про справку на животное, которую делали специально вместе с прививками как раз вот для этого – возить.
В электричке вдруг вся закоченела, а когда вышла – попала под дождь, зуб на зуб не попадал.
Страх перед компанией и ненависть к бабке поостыли в дороге. Зато теперь мучило другое: что скажет мать? Как всё объяснить? Про Компанию нельзя. Если мать упрётся везти её обратно на дачу, только хуже будет! Пойдут выяснять, кто разбил телефон. И тогда ей точно конец. Нужно просто стоять на своём! Хвататься за живот, изображать приступ боли. Можно съесть сахар с йодом, поднять температуру. А потом. Потом она что-нибудь придумает.
На вокзале растерялась. В электричке, по счастью, никто на девочку с собакой внимания не обратил. А вот метро – другое дело. Там полиция.
Милена долго бродит между маршруток, читая надписи, пока не находит те, на которых написаны остановки их района! Точно!
Милена долго ждёт мать на лавочке, леденея от холода и ужаса. А если мать после работы не домой пойдёт, а к хахалю? И телефон мёртвый, ни матери, ни одноклассникам не написать. Хорошо ещё, что всем соседям плевать на Милену. Не спрашивают, не обращают внимания. Сидит и сидит себе Милена с собакой.
Она бы сходила в магазин. Там есть автомат с кофе, горячим шоколадом и молоком. Но Милена боится пропустить мать.
Когда от ужаса и отчаянья Милена готова просто раствориться в пространстве, из парадной выскакивает девушка. Милена знает её, но не знает, как зовут. Просто у девушки, которая снимает квартиру на третьем этаже, тоже собака страшная. Вообще беспородная. А девушка весёлая, симпатичная, приветливая.
Путаясь, сбиваясь и стараясь не трястись, Милена объясняет про телефон. Девушка смотрит внимательно: «Может, у меня маму подождёшь? У меня есть чай, и пирожные купила». Милена энергично отказывается.
***
Милена долго отогревается в душе и молча слушает все тирады матери. Сейчас не время умолять. Сейчас надо потерпеть.
Мать выглядит одновременно напуганной и взбешённой и не знает, за что сильнее ругать Милену. За то, что сбежала? Что разбила телефон? Что украла у бабки деньги? Деньги, их остаток, лежат мятой кучей посреди стола.
Пока мать перезванивается со своими подругами и решает, за что ругать Милену, та всё пытается сообразить, как выкручиваться. Что из случившегося матери рассказывать, а что нет.
Однозначно, сгущая краски, – про бухающего деда и бабку, которая шпыняет Милену и собаку.
А вот про Компанию не стоит. В прошлом учебном году в школе случилась история. Как бы учителя её не объясняли детям, дети остались при своих размышлениях. В параллельном классе, не в их, образцовом, конечно, одна дылда толкнула одноклассницу. Неудачно толкнула. Вообще, взрослые как будто слепые! В их школе – это норма! Да-да, в крутом лицее на переменах иногда страшно по коридору пройти. И рюкзаки летают, и все толкаются и пинаются, и носятся, как ненормальные. И вот та девочка упала на руку и руку эту сломала. Разборки были вселенскими. И с соцработниками, и даже с девушкой в полицейской форме. И, конечно, потом на каждом собрании всё объясняли и объясняли, как тупым, что ситуация «вопиющая». А дети после обсуждали это сами. Да, дылда не права, конечно. Но почему-то дылда ходила чуть ли не героиней, а девочка после выхода со справки недолго побыла в скромной кучке сочувствующих, а потом до конца четверти – совершенно одна. Обходили её десятой дорогой. Мало ли. Заденешь ненароком.
Мать кричит, чтобы Милена прекращала водные процедуры и выходила из ванной. Но Милена медлит. Думает про свой образцовый класс. С одной стороны, никто не конфликтует. Да и пинаться и орать не принято. У них в классе все слишком умные для таких глупостей. Но есть основная часть, как бы самая крутая. А есть человек десять таких, как Милена. Учатся норм, а вот другими талантами не обладают. Нет у них крутых родителей, например. И в музыкалке, художке не занимаются, и на гимнастике призовые места не занимают.
Конечно, Милена тоже пыталась. Но оказывается, что всё крутое – за деньги. А у матери от этих сумм за какие-то там кружки глаза на лоб лезут. А уж когда на сайте школы вывесили списки бесплатных и в школе, и в доме творчества, мать отрезала: никаких платных!
Милена походила на какое-то валяние из шерсти, а потом даже на литературный кружок, читать она любит. Но скука смертная и не круто.
И телефон. Телефон новый мать теперь не купит. Два предыдущих Милена даже не разбивала. Калечные телефоны сами сдохли, без Милениной помощи. А когда мать этот купила, сказала, что следующий купит кнопочный!
Мятые деньги так и лежат на столе. Мать открыла вино, уже успокаивает нервы. Может, и прокатит?
– Милена, – мать садится напротив, сцепляет перед собой руки, лицо – как будто Милена убила кого-нибудь, не меньше!
– Милена, – повторяет мать, – может, объяснишь всё-таки, что случилось?
Милена набирает воздуху в грудь. Её версии слабенькие, но она начнёт, а там вдруг сообразительность поможет.
– Ты хоть понимаешь, что твой поступок - это, это... Я даже не знаю, как назвать! – не даёт и слова сказать мать.
Вот так всегда. Зачем спрашивать, если тебя совершенно не интересует, что случилось?
Мать по второму кругу заводит песню, что Милена обокрала бабку, что она могла попасть в беду! Или в полицию! И что это вообще за самовольные вылазки? С ума Милена, что ли, сошла?! И что никакого доверия теперь к Милене нет и не будет никогда! И что теперь её запрут на даче без права выйти за огород.
– Я не вернусь на дачу, – буркает Милена.
– Ещё как вернёшься! – взрывается мать.
Теперь выдаёт очень много слов про себя, несчастную мать. Что работает, как проклятая, для Милены, конечно. У Милены лицо кривится. Про отца, что он сволочь и гад, бросил её, и теперь она одна тащит Милену. И что она не спустит Милене этой ужасной выходки!
«Завтра! Завтра же возьму отгул, отвезу тебя на дачу! И ты будешь просить прощения у бабушки и неделю или две будешь сидеть только в своей комнате!»
– На даче нет моей комнаты, – кричит Милена в ответ, – и к бабке я не поеду!
– Как ты разговариваешь?! – заходится мать, – как миленькая поедешь!
– Звони отцу, – неожиданно для самой себя говорит Милена, – или дай телефон, я позвоню.
Мать смотрит дикими глазами, хватает ртом воздух. Хорошо, что Милена сообразительная. Каким-то неведомым чутьём она чувствует, что задела что-то, что-то такое, на чём сейчас можно выиграть.
– Я поеду к той бабушке. А отец развёлся с тобой, а не со мной. Звони отцу! – голос у Милены становится твёрже, как и убеждённость, что мать растерялась, значит, Милена нащупала правильный путь.
– Да ты же там три дня ревела: «Мамочка, миленькая, забери меня отсюда!», – мать пытается нащупать почву под ногами. Ах, как Милена сейчас всё видит. Не понимает, но видит.
– Да-да, – вдруг говорит мать, – я позвоню отцу! И он ещё наподдаст за такие идиотские выходки! – голос у матери твердеет.
– Хорошо, – отвечает Милена, – звони, рассказывай, но я ему тоже кое-что расскажу, – говорит наобум, просто ляпает, но мать бледнеет, и у неё дрожат щёки и губы.
Мать велит убираться в комнату и обещает, что разговор не окончен. Что она просто не в состоянии разговаривать с дочерью, «потерявшей берега».
Странно. День Милене кажется бесконечным. Всполохами в памяти возникает и утро, и магазин, и устроенный ею костёр, и страшная дорога по лесу. Только сейчас Милена понимает, что не поела сегодня. Но удивительно, она не чувствует ни усталости, ни голода.
Этот разговор с матерью – не победа. Но этот раунд, Милена чувствует, хотя не понимает до конца, дал ей маленькую паузу, крошечный выигрыш.
Она крадётся вдоль стены, оставаясь в тени, напрягает слух, чтобы слышать, что мать сейчас будет рассказывать подругам. Для начала – всё то же.
А потом такое, от чего у Милены челюсть отваливается, и она даже забывает дышать. Она пока не понимает до конца. Она ещё не всё может сложить и сопоставить. Но самое главное, несомненный козырь в борьбе за то, чтобы не ехать к бабке, у неё точно есть!
Отец дал денег, как и в прошлом году! Вообще безропотно! Больше того, не только на лагерь. Мать ему наплела про отдых на море, потому что Милене, мол, надо. Но тут у матери случился какой-то мужик, которого мать просто «не имеет права упустить». И мать «вложилась в себя». И для Милены, между прочим, тоже старается! Мужик обеспеченный, против взрослой дочери не возражает. И что она же старалась как лучше. У бабки участок огромный, детей на дачах полно! Полная свобода для Милены! И мать всё рассчитала. И погасила какой-то кредит. Но не получила премий. И теперь денег отцовских нет, а хахаль есть. И Милена есть. И мать не знает, что делать.
Дальше можно даже не слушать. Всё и так понятно.
Глядя в потолок над кроватью, Милена думает, что она за один день как будто перескочила несколько лет. Впервые она ни о чём не мечтает перед сном. А пытается осознать, какую получила власть над матерью. Над взрослыми. И как бы выгодней использовать информацию. Сказать матери в лицо? Изводить недомолвками? Это она ещё завтра решит. Но теперь фиг её увезут к бабке. И телефон новый мать купила себе. Может, тоже с отцовских денег? Или это за телефон кредит?
Сердце ухает и почему-то щемит. Милена думает про мать, и её затопляет жалостью. Горькой жалостью, ей кажется, что ей жаль мать. И рядом с жалостью уверенно гнездится злость и неведомое какое-то чувство. Как будто у неё, Милены, что-то отобрали. Не деньги, не каникулы. Мать? Ведь она очень, очень её любила. И даже гордилась тем, что мать красивая и молодо выглядит. И если бы мать спросила, то Милена рассказала бы ей, как она желала для матери хорошего мужа. В мечтах отчим представлялся крутым и благородным, как у Ольги, одноклассницы. Та рассказывает, что зовёт отчима папой и что с ним отношения даже лучше, чем с матерью.
Если бы мать сказала, что вот – папа дал денег, но мне надо «вложить в себя». Милена придумала бы, как поделиться.
Милена глотает слёзы, вытирает их краем подушки. И думает, что она раньше воображала, что одна. И вот только теперь понимает, что именно сейчас на самом деле одна – совершенно и бесповоротно. Только она и страшная, никому не нужная собака, которая сейчас повизгивает и вздыхает во сне.
Светлана Шевченко
Редактор Юлия Науанова