,,,Большой серый кот мелко перебирал лапами, воровато крался по узкому парапету дома. Достигнув окна, он замер, затаился. Колычев улыбнулся. Не отрывая взгляда от заинтересовавшей его сценки, он несильно хлопнул дверцей машины, на которой приехал, отодвинулся в тень, стал наблюдать. Кот осторожно, в полглаза, выглянул из-за угла, минуту напряженно всматривался в неподвижный за стеклами сумрак. Потом, убеждаясь, что в комнате никого нет, обмяк, уже не прячась, спокойно направился к небольшому на подоконнике ящику, служившему хозяевам квартиры холодильником. Он обнюхал его, присел рядом и, видимо, привычным движением, без особых усилий, поддел лапой крышку. …Он выбирал добычу со знанием дела, не торопливо шаря внутри «кормушки» огромной усатой мордой. Наконец, найдя приглянувшийся кусок, вцепился в него всей пастью, стал тащить. Он пятился, вытаскивая небольшую куриную тушку. Тушка, завернутая в целлофановый кулёк, почти поддалась, а потом вдруг застряла, зацепившись за что-то краем упаковки. Кот несуетливо переступил через неё, исследовал проблему и, быстро уяснив в чем было дело, разодрал зубами кулек, освободил добычу. Он захлопнул ящик, вернулся, подхватил цыплёнка за длинную тонкую шею поволок проч. ...Он уходил уже проторенным путём: сначала балконами, потом по крышам пристроек, легко перепрыгивая с карниза на карниз. Колычев усмехнулся и, желая дать понять вору, что его проделку заметили, громко свистнул, поцокал языком. Кот остановился, оглянулся. Они встретились взглядом, и полковник немедленно погасил улыбку - мимолетного очарования от ума брата меньшего как не бывало: на полковника в упор смотрели угрюмые злые глаза. Кот шевельнул ушами, беззвучно спросил: «Ну, чего тебе? Чего пристал? Иди, куда шел...», потом ощерился, показал клыки. «Вот тварь!» - Полковник поискал под ногами камень, нашел, а когда поднял и хотел прицелиться, - кота с добычей уже не было.
…Он шел к подъезду, по-стариковски опустив плечи, больше не оглядываясь по сторонам. Сцена с котом была лишь предлогом к его невыразимо плохому сейчас настроению - не трусливая и злая, будто действительно имеющая право грабить, а еще огрызаться, показывать зубы кошачья морда была олицетворением большого горя Колычева: сегодня опять нашли - которые уже по счёту! - трупы, а убийц, зарезавший и сбросивших людей с поезда, - нет. А ведь они, убийцы, сидят сейчас должно быть в каком-нибудь ресторане, пьют, закусывают, самодовольно обсуждают вполне удавшееся «дело»... И ничего в душе не дрожит. А ведь они люди. Должны же понимать, что творят. Ведь не скоты же в самом деле, люди... А потому уже как бы по определению должны. Но нет, не понимают. И ни одна струнка не шевелится, не ёкает в душе. Кот, что? Кот - зверь, не одухотворенное создание. Он вынужден шастать по чужим балконам, отыскивать, где что плохо лежит, отнимать кусок у других. Иначе подохнет. Ну что делать, в каком «природном звании» родился, в том и пригодился... Ну не умеют коты работать и зарабатывать свой честный кусок. А преступников что заставляет? Нужда? Голод? Хм... Ну, положим... Но человека резать зачем? Ну отними ты у него злосчастный кейс, ну набей за него морду, если уж так хочется, свяжи, кляп в глотку засунь... Но убивать...
Омерзительная картинка места преступления опять встала перед глазами: неестественно вывернутые, с переломанными от падения позвонками тела, лежали на насыпи, широко раскидав ноги; юный, с тонкой белой шеей покойник, словно поражался самому себе, - вот он, только еще минуту назад живой и здоровый, с массой планов на будущее и без всяких там нехороших предчувствий, ехал в уютном купе, а теперь уже мертвый валяется на насыпи, пялится в высокое небо широко распахнутыми глазами. Не боль, не страх, а одно неподдельное изумление от того, что он погиб, «умер», было написано на его заляпанном грязью и кровью лице. И, не приминая этого, не веря, просто отказываясь верить(!), что смерть, особенно собственная, существует, категорически не желая оставлять этот мир, в последнем судорожном рывке вцепился руками в землю, захватил огромные ее горсти…
Дальше было еще хуже... Отправив тела в морг, Колычев вернулся с оперативниками на вокзал. По почти пустому в это время перрону металась одинокая растрепанная женская фигура. Каким-то чувством угадывая, что приехавшие полицейские имеют к ее горю отношение, женщина бросилась к машине, упала животом на капот, стала исступленно царапать лобовое стекло. Подскочившие патрульные подняли, привели ее в чувство.
Огромные почти бесцветные глаза косили, смотрели сквозь Колычева.
– Там двоих убитых нашли... Говорят, парень с мужчиной... Парень... невысокий такой... молодой совсем...
– Кем они вам приходятся?
– Муж, сын... Я их встречаю...
– Как фамилия ваших родных?
– Казаченковы...
Колычев отвел глаза, отстранился.
– Вы сейчас поедете с нашими сотрудниками…
Он хотел сказать: «В морг», но быстро поправился, сказал осторожно
– Вы должны проехать к экспертам, опознать потерпевших. - Он соврал. - Документов при них не было. Возможно, это и не ваши родные...
Женщина кивнула, полезла на заднее сидение машины.
…Она кричала пронзительно и страшно. Раздавленное горем тело то и дело падало на асфальт, поднималось, пыталось бежать, опять падало, опять поднималось, кричало, билось в конвульсиях. Колычев втянул голову в плечи, спрятался за машину, полез в карман за куревом. Подошел бледный Корзухин, еще один оперативник.
– Жуть...
– У нее есть кто-нибудь из родных?
– Здесь, в городе, нет...
– Тогда вызывайте «скорую» - пусть везут в больницу...
Он угрюмо смотрел, как ее забирали, и мысль, что он уже где-то однажды встречал эту женщину, даже знаком с ней, опять застучала в висках. Однако так и не вспомнив, посторонился, дал проехать машине, долго смотрел ей в след.
Он уже подошел к подъезду, взялся за ручку двери, когда вдруг словно споткнулся, стал медленно распрямляться. Ну конечно же... Полковник обмяк, машинально потёр лоб: погибший Алексей Казаченков был приятелем сына, одноклассником его Тимура. Колычев мгновенно вспомнил его: слабый щуплый белобрысый парнишка... Он даже бывал у него, Колычева, дома, в гостях, разговаривал с ним, шутил, не зло, по-детски «огрызался», когда он, «дядя Жора», пытался учить молодёжь жизни. На реплики Колычева, что для человека необходимо найти в обществе свое место, что важны не должность, не звание, а возможность трудиться, чтобы работа доставляла еще и моральное удовлетворение, он кривился в снисходительной ухмылке, прятал дразнительные глаза. Дескать, так-то оно так, конечно, но неплохо было бы, чтобы вместе с удовлетворением эта работа приносила еще и реальные деньги. Давала, так сказать, возможность человеку ощущать себя человеком... Известный тезис, когда неважно, где и кем человек трудиться, лишь бы трудился добросовестно, с пользой для остальных, хотя и правильный, но... уже несколько устаревший. Быть альтруистом, патриотом - не модно. Теперь в мире актуальна другая «тема», другая схема общественных отношений: сначала личный успех, потом - все остальное... Жить в обществе и быть свободным от него, конечно же, нельзя, но приоритетом должен оставаться все-таки собственный успех. «То что вы говорите, дядя Жора, это всё верно... Но вот вам мой пример: мне лично очень нравится печь торты, пирожные... Скажите, я должен идти работать кондитером? Чтобы жить потом как мой отец на нищенскую зарплату, считать копейки, экономить, не имея возможности купить себе лишние трусы? Нет уж, увольте... Я лучше буду делать то что мне не нравится, зато иметь стабильный доход. Пусть я и помучусь на этой нелюбимой работе, пусть пострадаю, но зато я буду знать, за что(!) страдаю! А так... «Моральное удовлетворение» я буду ощущать когда в моем кармане будут шуршать деньги... Много денег. И лучше, чтобы не наши, не «деревянные»»...
Колычев полез за сигаретами, нервно закурил. «Ну вот, сынок, и отмучился...» Он хотел ругнуться, съехидничать, но не посмел, одёрнул себя: дело не в том, какая у человека жизненная философия. Парень хотел зарабатывать приличные деньги, и он их заработал. Вёз домой, семье. А кто-то пришел и отнял их... Вместе с жизнью.
Полковник заходил желваками, переживая сильнейшее душевное потрясение.
. . . . . . . . . . . . .
…Вера Ильинична подвинула хлебницу поближе к тарелке, в последний раз скользнула взглядом по накрытому к ужину столу, ласково коснулась плеча мужа.
– Кушай...
Колычев хмуро, без аппетита, взял ложку.
– Тимур где?
– У себя в комнате. Занимается.
– Да здесь я... - Высокий красивый парень появился в проеме двери.
Взгляд Колычева потеплел.
– Есть будешь?
– Если только за компанию...
Вера Ильинична опять засуетилась.
Полковник покосился на сына.
– Как дела?
– Нормально...
– Экзамены сдал?
– Сдал.
– Когда опять поедешь?
– Теперь только к защите. И всё! К себе потом возьмете?
– . . . . . . . . . . . . . . . .
– Пап, я серьезно... Ты обещал...
– Не в этом дело... Тут, может, скоро самому придётся новую работу искать...
Тимур поперхнулся, уставился на отца.
– Что-то серьезное?
– Сегодня ночью зарезали и сбросили с поезда еще двоих...
– Ну, дела... - Парень, теряя аппетит, мрачно уставился перед собой. - Вот твари... Ну, беспредельщики...
Он помолчал.
– Личности погибших установили?
– Да. Наши местные. Парень - плавающий. Больше года дома не был. Валюты, говорят, много вёз. Второй - его отец. Встречал сына в аэропорту. Вроде как за телохранителя при нем был...
– А зачем им? Разве через банк, переводом, нельзя было оформить?
– Там комиссия большая. Дорого.
– Но не дороже же собственной жизни! Думаешь, их кто-то из своих подставил?
– Нет. По-дурости нарвались. Их шулеры развели: сначала выпить предложили, потом сыграть...
– Кто же с такой наличкой с незнакомцами играет?!
– Вот-вот... И первым, по словам проводницы, знаешь, кто к бутылке и колоде потянулся? Ну, правильно, папаша… «Телохранитель» хренов. Потом, говорят, он бузить начал - отыграться хотел. Парень его угомонить пытался, а тот катал уже на выходе поймал, обратно в купе затащил, кейс с деньгами на стол выложил. И те, конечно же, не отказались... Играли долго. Проводница не выдержала, спать ушла. Когда к городу подъезжать стали, она поднялась, чтобы пассажиров будить, выходит из каптерки, а в тамбуре - такое... Парня, наверное, первым выбросили, потому что она его не видела, а дальше - уже и самого папашу. - Колычев помолчал. - К слову, тебе фамилия «Казаченков» ничего не говорит?
Тимур нахмурился, подумал, передернул плечами.
– Нет. Вроде, нет... А что?
– А так - «Алексей Казаченков»?
Тимур вдруг замер, потом медленно подался вперед, уставился в отца ошеломленными глазами.
– Лёха?! Лёха Казаченков?!
Колычев кивнул.
Тимур потрясенно развёл руками, протянул.
– Вот это дааа-а-а!!! Вот это так действительно новость! – Он умылся ладонями. - Это точно? Ошибки нет?!
– Нет. Документы при них остались, и родня их уже опознала...
Они помолчали. Колычев потер виски.
– Тут другое настораживает... Почему их убили?
– Странный вопрос. Они же - потерпевшие, они же - свидетели. Это тебе не пенсию, не зарплату просадить. Конечно, заявили бы...
– А почему других не убивали? Те тоже на них заявляли, портреты рисовали... Да и суммы проигранного иногда не маленькими были. Один случай с Залевским чего стоит...
– Кстати, с тем как всё решилось?
– Повесился наш бизнесмен. Деньги огромные. Сумма для семьи - неподъемная. Он и квартиру, и машину с гаражом, и дачу продал, стариков своих по миру пустил...
– А зачем играл?! Вот сволочь! Ненавижу таких! И эти наши... «Лёша с папой» - жлобы гнусные. Вот жабы! За копейку удавятся! Ну зачем нужно было через всю страну такие деньги с собой переть?! А уж если так случилось, - молчите себе, недоумки, в тряпочку, забейтесь в угол, не дышите, не пейте, не ешьте, не высовывайтесь! Ну что за народ такой дурной, ей-богу... Впрочем, чему удивляться... - Тимур поморщился, как от боли, передразнился - Лёшенька и в школе такой «экономный» был: в «очко» за копейкой не побрезговал бы нырнуть...
Он с силой сжал в руке вилку, с досадой ударил ею по столу. И вдруг, словно что-то вспоминая, всмотрелся в мрачное лицо отца. Голос его дрогнул, потеплел.
– Вас давят? Сильно?
Колычев передернул плечами.
– Завтра вызывают в главк.
– Зачем?
– Не знаю. Но хорошего, думаю, будет мало...
– Убил бы уродов еще раз! Веришь, вот никакой жалости! Не люблю людей, которые создают проблемы. Тем более, когда эти проблемы потом с риском для жизни должны решать другие.
Колычев улыбнулся одними глазами.
– Зачем тогда в УБОП просишься?..
Тимур смутился.
– Так это я так… Это я с тобой, на кухне, так откровенничаю, не с начальством же.
– А я, по-твоему, кто?
– Это ты на службе - начальник, а дома - отец. С кем же мне как ни с тобой говорить по душам…
Колычев потянулся к красивой голове, взъерошил волосы, скользнул ладонью по мускулистым плечам, спине.
– Вырос ты, сын... И когда только успел? Да-а-а... Летит время... А давно ли еще машинку за веревочку катал, в песочнице возился...
Глаза Колычева покрылись ностальгической поволокой. Он вспомнил как забирал жену из роддома, как вез домой большой, обвязанный синей лентой сверток; как боялся прикасаться к крошечному розовому тельцу и мучился его болью, когда оно болело, чихало, жалостливо куксило... Он поднимался к нему ночами, прислушивался к тихому сопению маленького носика, гладил крошечную головку, не умея выразить своей безмерной нежности. Это был его сын, его ребенок, частица его собственной, вымоленной, наконец, у Бога плоти. Он любил его бесконечно и больше всего на свете...
Тимур смутился под этим влажным любящим взглядом, опустил глаза, вновь принялся за еду. Полковник, стесняясь своих чувств и боясь, что сын может догадаться, как мучительно тяжело он переживает за его судьбу, несколько грубовато потрепал за шею.
– Качок... Какие-нибудь «добавки»?
– Я что, дурак?! Нет, это свое, родное... - Он широко улыбнулся, показал ряд влажных красивых зубов, с силой согнул руку в локте. - Пощупай.
Колычев тронул стальной бицепс, с плохо скрытым восхищением покосился на выразительную мускулатуру широкой груди и плеч. Он старался казаться равнодушным.
– Зачем тебе в УБОП? Тебе бы в кино сниматься... Героем-любовником...
– Это мысль. Я подумаю, папа...
Они рассмеялись и, обнявшись, поднялись из-за стола, пошли из кухни.
(продолжение следует...)