…Вот мы пересекаем полупустую грязную привокзальную площадь. Люди не суетятся здесь с чемоданами и сумками, как это бывало когда-то. Все, кто мог, уехали, и не спешат возвращаться в разбомбленный город.
И конечно… Мы приближаемся к самому страшному, как мне казалось тогда, месту на свете. Оно пугало меня больше руин разрушенных обстрелами домов, больше заминированных газонов, которых действительно стоило бояться, больше городской больницы и кладбища… Даже намного позже, когда я стала взрослой, увидев его во сне, просыпалась от собственного крика.
Это место – «Центральный городской базар». Название «Центральный» он носит скорее по привычке – сейчас это не главное, а, пожалуй, единственное место в городе, задавленном разрухой, где ещё можно купить еды.
Еда, правда, имеется в достатке – уже поспел урожай фруктов, и крестьяне из окрестных деревень наперебой предлагают сливы и персики со своих участков, а кое-где торгуют молоком и брынзой, или даже мясом.
Но я не смотрю на свежие, недавно снятые с дерева яблоки, на восхитительные сладкие персики и абрикосы, на чудесный южный виноград. Моё сердце обрывается от страха и стремительно летит куда-то вниз, в пятки, разбиваясь на тысячу мелких кусочков, а потом снова начинает бешено биться в груди. И так повторяется до бесконечности. Я хочу зажмуриться, чтобы не видеть окружающей меня действительности, но боюсь в толпе потерять мать, которая то и дело вырывает свою руку из моей, чтобы деловито ощупать фрукты, набрать их в свою корзину или расплатиться. В ужасе я цепляюсь руками за её юбку, больно щиплю себя за руку, может быть, это всего лишь сон. Так страшно бывает только во сне. Но, как зачарованная, продолжаю глядеть по сторонам, не в силах оторваться от кошмарного зрелища.
Базар не так заполнен продающими и покупающими, как теми, кто пришел сюда просить милостыню. Люди, искалеченные войной, повсюду – они мнутся перед прилавками недовольных крестьян, они заполняют проходы между рядами, они окружают плотным кольцом любого обывателя, очутившегося на этом базаре.
Толпы безруких протягивают ко мне свои кружки, позвякивая мелочью, или кепки, которые, за неимением рук, держат прямо в зубах, и мычат, стараясь привлечь к себе внимание. Толпы безногих катятся на досках, с приделанными к ним колёсиками, протягивая иссохшие, грязные руки. Они особенно страшны для меня, ребенка, тем, что их безобразные, измождённые лица находятся как раз на уровне моего лица, и все они стараются заглянуть в глаза, ища сочувствия или даже упрекая в равнодушии.
На пути нам попадается старик с всклокоченными совершенно белыми волосами, без ног – на доске с колёсиками. Я смотрю в его лицо и хочу закричать от страха, но не могу, только ледяной пот катится по спине между лопаток. У старика совершенно слепые глаза, и он выкатывает на меня свои неприкрытые бельма. У него только одна рука, но эту руку он упорно протягивает ко мне, очутившись между мной и мамой. Как в кошмарном сне я хочу бежать, бежать скорее от страшного старика, ведь он, кажется, вот-вот схватит меня своей единственной рукой, и, словно злой дух, утащит вместе с собой под землю. И, как во сне, ноги будто бы прирастают к земле, отказываясь мне служить.
Мама, вероятно, принимает моё оцепенение за сочувствие. Она вкладывает мне в ладошку горсть мелких монет и предлагает подать их «дедушке».
Но нет, совсем не сочувствие владеет мной. Я своим детским умишком еще не могу понять, что все это люди – люди искалеченные, обездоленные и страдающие. В голове проносятся самые страшные из слышанных мною русских сказок о Бабе Яге, Кощее, Лешем, Водяном. Они почему-то очень любят красть маленьких детей. Нередко затем, чтобы съесть. Мне кажется, дотронься до меня любой из этих калек, -и он непременно заберет меня у мамы, утащит каким-то таинственным магическим способом. Я хочу кричать, хочу объяснить маме, что нужно скорее бежать отсюда, но комок слёз, подступивших к горлу, мешает говорить.
Я уже не соображаю, что моя рука полна монетами, которые вложила в неё мама, но это быстро замечают все нищие вокруг. Они плотным кольцом обступают меня, протягивают ко мне свои руки, кепки, стаканчики, что-то невнятно бормоча, и вот я от ужаса совершенно перестаю что-либо соображать. В моём сознании остаются только руки, руки, бесконечные руки. Эти руки словно летают в воздухе без людей, руки, наделенные какой-то непонятной злой волей, страшные и жестокие. Руки хотят схватить и утащить, разделить с мамой. Все темнеет пред глазами, и я лечу прямо на асфальт под звон рассыпающейся мелочи.
Постепенно я прихожу в себя в парке на лавочке, в тени старого каштана. Открываю глаза и вижу дорогое мамино лицо, немного бледное и испуганное. Самое страшное теперь позади, и мы можем отправиться в госпиталь, где лежит на излечении папа, отнести ему свежие фрукты, чтобы он скорее выздоравливал.
Но надежда на встречу с ним сильно омрачена тем, что дорога домой лежит снова через базар и только через базар – другого безопасного пути в городе нет. Некоторые улицы ещё остаются заминированными. Это значит, что нам снова придется пройти сквозь бесчисленные протянутые страшные руки – такова цена встречи с папой. И в моём детском сознании посещение больного в госпитале превращается в благородный, полный мужественного самоотречения подвиг. Настоящий подвиг, который мама, а вместе с ней и я, должны совершить во имя любви к родному человеку.
(Продолжение следует).