На тыльной стороне ладони, на суставах пальцев, у него не было ни единого волоса. Впрочем, мяса и кожи на суставах тоже не было. Были лишь мерзкие, уже начавшие чернеть, небольшие кровавые полоски, слегка обнимающие самые начала суставов и выходящие из измученной страшно-бледной ладони.
Обычного школьного учителя – Григория Дождева – вели, поддерживая его за руки, два карда (верные слуги рыжебородого, лысого карлика-короля Арихана). Вели к только что построенной для такого случая виселице.
Пальцы учителя, точнее… то, что от них осталось, были зазубрены и напоминали собой использованные костяные стрелы древних людей, живших здесь несколько тысяч лет назад.
Григория Дождева хотели обвинить во многом… В предательстве, во взятничестве, даже в людоедстве… Однако признания скромного учителя карды, как бы ни старались, добиться не смогли.
Тогда его обвинили в оскорблении чести короля Арихана, после чего сам великий карлик-король могущественной страны Яинран приговорил Григория Алексеевича Дождева к смерти через повешенье.
Преступника ведут по ступеням, преступника поставили на виселичную скамью, преступнику связали руки, преступнику надели на голову мешок, преступника медленно спустили вниз – чтоб подольше подергался….
Преступник…
В толпе зашелестел говор. Веревка, связывающая руки Гриши, упала на склизкий от дождя дощатый пол. Одна из страшно изуродованных, но еще слушающихся рук, потянулась к петле, где зазубренные суставы белоснежно-кровавых костей заерзали по веревке. Одна рука сменялась другой, и уже через полсотни ударов сердца петля, скрипнув, выпустила некогда широкую, бычью шею учителя.
Синее лицо Гришки пошло тяжелыми, больными красными пятнами; они, подобно закатному солнцу, продирались наружу сквозь свинцовые тучи боли и смерти. Из воспаленных глаз текли огненные слезы мучений, руки и ноги дрожали, тело было готово упасть и умереть, душа готова была воскреснуть.
Рыжебородый карлик-король, которому Григорий Дождев и в самом деле посоветовал запихнуть свой ржавый топор в тощую, больную задницу, еле заметно качнул головой.
Палач ровным спокойным шагом стал подходить к Гришке. Толпа замерла, остаток веревки, качнувшись от свежего порыва ветра, еле слышно скрипнул о крюк, на котором висел.
Палач, сжав в своих руках стальную дубинку, подходил к еле живому телу… Он был уверен в своей силе, в своем п р а в е.
«Гри-ишка!» Заорал чумным голосом могучий русобородый богатырь, в синем удобном кафтане. Сразу трое кардов бросились ему на встречу, сжимая в своих руках метровые черно-стальные дубины.
Внезапно толпа завопила: кто от испуга; кто от неожиданности; кто от восхищения... Гришка, с свирепым, звериным молчанием, бросился на своего палача, погрузив костевые изуродованные фаланги в мягкие, склизкие и пустые глаза карда; острыми, как бритва, осколками зубов Гришка вырвал кусок мясистой шеи, перерезав вену своему убийце.
После этого Дождев вновь упал на пол, обагренный теперь не только дождевой водой, но и свежей кровью.
Минут десять палач орал от боли, дергаясь и скача, пока, наконец, не упал в нескольких метрах от Гришки и не завонял гнилью.
Карды бросились на учителя и до смерти забили его дубинками.
В толпе все это время звенела тишина. Недавно кричавший русобородый парень дышал, как бык, увидавший ярко-алую простыню… От этих тяжелых и звучных, мощных, как столетние дубы, вздохов даже безумцы-карды стали нервно подрагивать.
Толпа стала медленно перешептываться:
«А может он прав…?»
«Да прав он! Сколько можно терпеть эту рыжую сволочь!?»
«Хлеб дорожает, карды себя богами возомнили…»
«Четыре войны развязал, в третьей моего сына положил…»
«Моего во второй…»
«А мою дочь карды, по кругу…! Целый десяток!»
«Мужа моего… на допросе… только через две седмицы труп… в сточной…»
«Да гнать их к чертям собачьим!» Взревел русобородый парень, доставая из-под кафтана шипастую булаву.
Страшным гулом ответили ему люди, стаскивая с седел прихвостней короля, сметая на своем пути кардов!
А Гришка, уже практически мертвый, неспособный даже на улыбку… Окидывая стекленеющим взором толпу праведного гнева, лишь об одном успел подумать и помолиться:
« Господи! Спасибо тебе за смерть… Они бы и из меня сотворили живого идола…»
