Для меня роль в «Пиковой даме» была интересна с точки зрения судьбы. Я никогда не хотел быть Германом – это не мой характер. Я всю жизнь мечтал о роли Онегина и это мое самое любимое произведение.
Но так как я много лет танцевал на сцене Мариинского театра, я регулярно приезжал в Петербург, где жил у своих родственников на Старо-Невском проспекте. И каждый раз, для того чтобы попасть в Мариинский театр, мое такси должно было проехать по Малой Морской, завернуть к Исаакиевскому собору и там уже в сторону Мариинского театра. А я так как люблю рассматривать здания.
И вот каждый раз водитель, который меня вез, почему-то понимал, что я из Москвы, наверное по внешнему виду, говорил: «вот здесь умер Чайковский, а это домик «Пиковой дамы», а это – один, второй, двадцатый, сороковой, пятидесятый...
И в какой-то момент я про себя подумал: «Надо же. Почему они считают, что я такой тупой и ничего не знаю. Зачем они мне это показывают?». Оказывается, видимо, что-то витало в воздухе, дух какой-то, и вот это формировалось.
И когда возникла идея «Пиковой дамы», я вспомнил: «Ага! Мне столько раз показали домик «Пиковой дамы». Значит, мне суждено стать Германом».
Ну и началась работа. Работа была безумно интересная, потому что Ролан Пети был человеком действительно энциклопедических знаний. И если мы с вами возьмем любое имя среди художников XX века, балетмейстеров, артистов балета, артистов драмы, артистов, связанных с мюзиклом, голливудских звезд, – вы поймете, что так или иначе эти люди проходили через жизнь этого выдающегося человека.
У него так сложилась судьба, что он сумел пообщаться и поработать со всеми, кто был в театральном бизнесе XX века. И закончилось это все мной, потому что последний свой балет он поставил на меня и для меня и все время это подчеркивал.
Были большие сложности с выбором графини, потому что он все время говорил: «Мне нужна Майя Плисецкая, только на тридцать лет моложе». Но где взять Майю Плисецкую, только на тридцать лет моложе? Ему кого ни показывали из артисток, он всех браковал, говорил «здесь нет индивидуальности», здесь нет никакого профиля и так далее, потому что человеку, который работал с Плисецкой, ему сложно предложить другую артистку.
И в какой-то момент я ему предложил Илзе Лиепу. Я ему показал наш дуэт из балета «Шехерезада», что ему категорически не понравилось. Оказывается, он не любил балеты «дягилевской эпохи», потому что он считал это фикцией. Он считал, что это не так исполняется, как должно быть. Она Ролану не понравилась. Я ему говорю: «Пожалуйста, вы просто ее просмотрите. Я вас очень прошу. Поверьте, она вам понравится».
И когда Илзе пришла на первую репетицию, у меня уже много было сцен поставлено. Это был уже конец сентября. В Москве начинается период дождей, было холодно в залах, еще отопление не включили, потому мы все ходили в чем-то теплом, и Илзе стояла, укутанная в огромную шаль.
Вот она зашла, в шаль укутанная, постояла в углу и что-то там мялась, грелась. Он на нее одним глазом поглядывал, но работал со мной. И вдруг он ей говорит: «Дайте шаль». Он взял эту шаль и тоже замотался, раскинул руки, она повторила, он ко мне повернулся и сказал: «Мы нашли графиню».
Единственное, конечно, Ролан никогда не читал текст Пушкина на русском языке. Там есть несколько переводов: Стендаля, Андре Жида – я читал это. Они не очень отображают, конечно, пушкинский язык.
И в какой-то момент мы стали ставить дуэт Графини и Германа в комнате, когда идет «три карты» и как-то Ролан очень вольно обращался с пистолетом. Как-то сразу он его решил достать. Я сказал: «Я не буду это делать, потому что у Пушкина это последний аргумент». И тут он так взорвался, так кричал, он сказал: «Вы мне русские все надоели. Вы, Нуреев, Барышников – вы все время мне что-то говорите. Вы...». Мне, конечно, было приятно, что он поставил меня в такую линеечку. И он хлопнул дверью и ушел. Но ассистенты понимали, что когда он такую вещь делал, то уже не возвращался. Ну, мы посидели-посидели, подумали – ну все, конец!
А на следующий день он вернулся и сказал, что перечитал сцену и что я абсолютно прав, что пистолет – это последний аргумент, и что он должен появиться только в последнюю секунду. И поставил как я хотел. А я на самом деле хотел просто по Пушкину.
И вот что интересно, когда все уже закончилось, там маленький кусочек музыки остался, я говорю: «Ролан, вы – католик, вы не понимаете ничего в православии, а Пушкин православный, Чайковский православный. У православных смерть не наказание, у православных наказание – только лишение разума, потому Пушкин не убивает его, он его сажает в Обуховскую больницу, а Лиза выходит замуж, чем еще больше наказывается и так далее.
И вот Ролан так на меня посмотрел – это единственное, чем он мог меня купить и заставить поступить не по Пушкину, он на меня посмотрел-посмотрел и говорит: «Вы такой красивый. Давайте я вас все-таки убью». Я говорю: «Ой! Спасибо!» и согласился на то, что я красивый. Он мне так польстил, что я не мог удержаться.