Есть что сказать за Миллера, или американский Лимонов
«—А какой это Новосельцев?
—А никакой. Вялый и безынициативный работник. К сожалению, таких у нас много.»
Какой же товарищ Миллер? Сексуально агрессивный и слишком свободный. К сожалению, таких у нас мало. По нынешним временам, миллеровская форма маскулинности преступна и социально порицаема. Интересно, читает ли его кто-нибудь в 2022 году в Америке или в Европе? Конечно, читают! Потому что Миллер, как и Буковски, есть культурный феномен предельной откровенности и оголенности, срывающий покров обожания со всего, что выставляется нормальным и приемлемым.
Следовало бы ввести как минимум три блока повествования, чтобы попытки разобраться в философии Генри Миллера (а она присутствует) увенчались хотя бы небольшим успехом: Миллер и женщины; Миллер и Америка; Миллер и экзистенциально модернистский концептуализм. Я автор, я добавлю «Миллер и Острые козырьки», я так хочу.
Что ж, начнем с десерта. Миллер и женщины. «Cherchez la femme» в данном случае не про старину Генри. Как бы много он не применял свой аппарат любви в деле, это не повышает значимости всех тех женщин, которым выпало счастье испытать его на себе. Биографы пишут, настаивают: «Нет, что вы, великому писателю положено иметь не менее великую любовную трагедию! Была же женщина! Джун Миллер, та еще сука.». Точных, неопровержимых доказательств того, что именно она была его femme fatale нет. Не кричите! Я объясню. Старый, добрый Генри из той породы мужчин, которых невозможно заставить что-либо делать или наставить их на путь истинный. Если Джун посвящено столько строк в его книгах, значит ему самому так хотелось. Миллер был мистик и человек увлекающийся, ему нравилось погружать себя в омуты: в один, в другой, в тот и в этот. Поэтому наделять Джун (в книгах Мара или Мона, и кто его знает, как еще он её называл и за какие образы прятал) неприсущими ей качествами было бы нетактично по отношению к личности Генри и к самой Джун, природа которой сполна отражена в роли платной партнёрши по дэнсингу.
Женщина для Миллера-это прежде всего её физиология. Его называют романтиком, он сам признавался, что слишком влюбчив. Я бы нарекла его любопытным естествоиспытателем. Старина Миллер как покладистый ученый всю жизнь посвятил изучению всех типов, видов, классов и отрядов женской физиологии. «Тропик Козерога»-это учебник, друзья. Нигде и никогда вы не найдете более меткого и лаконичного описания различий и уникальности женской половой системы. Так и хочется написать то самое слово, но боюсь, тогда труд по созданию очерка напрасен. Так вот, что видит Генри, когда встречает женщину? Верно, он видит её лоно, невидимое никому. Он воспринимал женщину через её сексуальную энергетику и ценил за раскрепощенность и естественность, умение получать удовольствие и отдаваться. Давайте так, Миллер проводил с ними время, со своими избранницами, к кому-то привязываясь больше, к кому-то меньше в зависимости от исходящих потоков, улавливаемых миллеровским аппаратом и фантазией. И дело тут исключительно в желание. И возможности смаковать, погружаться в фактуру, проникать на молекулярный уровень.
«Вот она, здесь, перед тобой-женщина, на встречу с которой ты даже и не надеялся: и речью, и обликом она полная копия той, о которой ты мечтал. И что самое странное-до этого ты даже не осознавал, что о ней мечтаешь.»-так Миллер описывает ощущения от первых встреч с Марой на Бродвее, когда он встречал её посреди ночи после работы в танцзале. Вам не кажется забавным, что мечтой оказывается женщина, о которой не мечтал? То есть любая! Потенциально любая женщина могла вызывать в Миллере подобные чувства. Но и не чувства ведь, это порывы, Генри как ветер, как поток! От него невозможно требовать человеческой заземленности, осознанности, постоянства и т.д. Свобода его не знает границ, о какой же тогда любви может идти речь? Да, он испытывал страсть, животную привязанность. Но не к конкретной женщине как к личности, а к её воплощению, образу. К тому же Миллер не способен любить кого-либо, кроме себя. Поверьте, он сам об этом знал и писал. Любить и нарекать оказавшуюся рядом женщину мечтой-явление разные по основанию своему. Кстати, Джун Миллер имела особенность проживать жизнь в образе, выдуманном и играемом даже во сне. Наверно, это и привлекло Миллера, склонного к общению с образом, а не с человеком. «Никто не мог сказать, какая она на самом деле, потому что с каждым она выступала в совершенно новом обличье. Некоторое время спустя она и сама перестала понимать, что собой представляет. Она подавала себя столь искусно, что совершенно невозможно было докопаться до исходного материала. Она направила весь арсенал своих возможностей на сотворение мифического существа, эдакой Елены, эдакой Юноны»-каждое слово можно найти в «Тропике Козерога».
Миллера и Америку лучше всего обсуждать посредством дуэли его собственных цитат. Нет, они не противоречат друг другу, она потрясающе точны и не нуждаются в дополнительных словах и пояснениях. Позвольте их, одну за другой вывести в свет:
«Мне приходилось бродить по улицам многих стран мира, но нигде я не чувствовал себя таким униженным и задавленным, как в Америке.»
«Такое впечатление, что все улицы Америки соединены между собой, образуя один гигантский отстойник, отстойник духа. Над этим отстойником, размахивая магическим жезлом, витает дух работы. Весь континент-это сплошной кошмар, порождающий грандиознейшую нищету в грандиознейших масштабах.»
«Вся страна неуправляема, брутальна, взрывоопасна, одержима. Континент нашпигован погребенным насилием.»
«Снаружи это прекрасные, открытые люди-здоровые, жизнерадостные, отважные. Изнутри же они начинены червями. Крошечная искра-и они взорвутся. Так всегда бывает с тихими, мирными людьми. Что им нужно, так это дать выход своей энергии, утолить свою жажду крови. Европа регулярно орошается кровью войны. Америка-миролюбива и человекоядна. Снаружи она кажется соблазнительным медовым сотом, кишащим трутнями, которые наползают друг на дружку в припадке трудолюбия; изнутри же это настоящая бойня: каждый норовит забить ближнего и высосать его костный мозг.»
«Это Америка, наждачное колесо надежды и разочарования. Это-Америка, с быстротой молнии движущаяся к стеклянному хранилищу полнокровной истерии.»
«Но если будешь смеяться, когда все смеются, и плакать, когда все плачут, так уж будь любезен и умереть, как все умирают, и жить, как все живут.».
И вишенкой на торте станет: «Я жаждал увидеть Америку поверженной во прах, до основания стёртой с лица земли. Я хотел увидеть, как это произойдет, исключительно из мести, во искупление преступлений, что совершались против меня и мне подобных, так и не осмелившихся возвысить свой голос, выплеснуть свою ненависть, свой бунт, свою законную жажду крови». Стоит ли объяснять, почему я сравнила Генри Миллера с Эдуардом Лимоновым. Их называют анархистами, проповедниками хаоса и свободы (ограничивающихся лишь личным бунтом, никто из них не совершил действительно серьезных преступлений против общества). И тому и другому противна идея трудолюбивого, покладистого зарабатывания, подсчитывания и выживания. «Знаешь, что меня бесит? Зрелище моего папаши. С тех пор как оставил службу, он целыми днями сидит у камина и хандрит. Всю жизнь горбатиться, чтобы потом так вот сидеть, как побитая горилла? Если б я знал, что меня ожидает та же участь, я бы давно пустил себе пулю в лоб.».
Миллер и экзистенциально модернистский концептуализм не вызывают во мне душевной искры и понимания. Читая «Тропик Козерога» и сталкиваясь с местами, где реальность становится абстракцией, формы предметов-фикцией, человек-символическим явлением, ловишь себя на одной единственной мысли: «Так, где конец абзаца?». Мистицизм прекрасен, Сальвадор Дали непревзойден, Иероним Босх обворожителен и ужасен, но годятся ли картины, нарисованные художником, для слога писателя? Можно ли разложить краску, масло, холст, кисти на буквы? Правы те, кто возразят: «Книга-холст, на котором мы рисуем образы, созданные автором». Но как разделить с писателем удовольствие от перемещения в пространстве и времени без возможности даже увидеть хоть какую-нибудь твёрдую почву под ногами? Да, Вирджиния Вулф успешно пользовалась приемом, именуемым «поток сознания», и никого не смущает стилистика её текстов. Но у Миллера в целом невозможно отделить событийно и образно одно от другого: нет определенной временной шкалы, последовательности событий; нет понимания, что правда, а что вымысел, происходило ли с автором то или иное событие, был ли в его жизни тот или иной человек. Дочитывая «Тропик Козерога», я чувствовала себя одураченной, как будто меня всё это время нагло и с задоринкой обманывали. Как будто Генри Миллер посмеялась надо мной, потому что я верила ему, верила его историям, прощала ему отсутствие времени (серьезно, вы даже не сможете понять, когда и кому сколько лет, где это происходило, после чего и перед чем). А он лишь хотел в очередной раз посмяться над доверчивым обывателем. Так и хочется спросить: «Генри, друг, ты правда в детстве по неосторожности убил соседского мальчика? Генри, а как насчет первой жены-она была ровно такой, какой ты её описал? Расскажи, пожалуйста, про сестру и отца-ты всё придумал? Улыбаешься? Да ну тебя». Да, да, загляните в «Тропик Козерога» и попытайтесь ответить на эти вопросы! Снимаю шляпу перед стариной Генри: я не смогла разобраться ни в чем. Как сам он сказал: «Для того, чтобы подобраться поближе к Богу, нужно как следует посмеяться».
«Миллер и Острые козырьки» может стать продолжением знаменитого сериала. Они бы точно нашли общий язык: они росли на улицах, настолько одинаковых, что с трудом вериться в их разделенность как минимум океаном. Такие же друзья, такие же ситуации, такие же разговоры, те же грязь, грубость нравов, простота речи, непосредственность жизни. «В воздухе пахнет убийством, всем правит случай.».
Заводы, фигуры трудящихся матерей и отцов, предоставленность детей самим себе, семейные узы, разборки, праздники. «Ради того, чтобы ежедневно выдавать нам по такому толстому куску хлеба, родители наши должны были нести суровое наказание. Самым тяжким наказанием было отчуждение.».
Конечно, Миллер не входил в одну из нью-йоркских банд, не убивал и не грабил, кто-то назовёт его мелочным, трусливом эгоистом, кто-то расценит его поведение как проявление качеств личности незаурядной, бунтующей, бросающей вызов обществу, миру, природе и Вселенной, испытывающей себя и судьбу. Что ж, Генри «представлял собой, как говорится, сущее противоречие»: его «считали то серьезным и надменным, то веселым и беспечным, то искренним и честным, то халатным и бесшабашным».
Что бы он сказал напоследок, какими словами завершил бы этот короткий очерк о себе? Хорошо, что в «Тропик Козерога» он уже это сделал: «Чудесно, конечно, излучать добро-это тонизирует, воодушевляет, оживляет. Но просто быть-это ещё чудеснее, ибо это длится вечно и не требует никаких доказательств.».