Иногда судьба людей складывается так, что ее повороты кажутся избыточными даже для литературного сюжета. История двоюродных сестер Манштейн – Анастасии Ширинской и Аллы Серебрянниковой – кажется сошедшей со страниц романа Алексея Толстого «Хождение по мукам».
Текст: Екатерина Жирицкая, фото: Андрей Семашко, предоставлено автором.
Старшая, Анастасия, дочь морского офицера из Кронштадта, провела детство в усадьбе Рубежное под Лисичанском. Эвакуировалась с армией Врангеля из Крыма в 1920 году, попала вместе с Русской эскадрой в тунисскую Бизерту, всю жизнь прожила в эмиграции, отказалась от иностранного паспорта, чтобы в 90 лет получить российский. Она была последней хранительницей памяти о Русской эскадре Бизерты.
Алла, внучка действительного статского советника и дочь ветерана Великой Отечественной войны, пережила ад блокады Ленинграда, эвакуацию через Ладожское озеро в башкирские степи и леса Коми, стала преподавателем Ленинградского университета и литературным переводчиком с французского.
Хитросплетения биографий нескольких породнившихся между собой семей погружают нас в историю русского ХХ века. Рваную, пульсирующую, где переплетены любовь и лишения, счастье и горе.
ИЗ ОДНОГО КОРНЯ
Возможно, их род берет начало от прусского генерал-майора на русской службе Христофора Германа фон Манштейна. Так полагала Анастасия Александровна. Но младшая сестра сомневается в этой версии, предложенной старшей: «Аста – так мы в семье звали Анастасию, – когда писала книгу («Бизерта. Последняя стоянка». – Прим. авт.), не имела доступа к советским архивам. Она искала родственные связи, ей нравилось надеяться, что «наши» Манштейны – далекие родственники автора известных «Записок о России. 1727–1744». Однако род Христофора Манштейна в то время уже был дворянским, а нашим прямым предкам дворянство было пожаловано в России только в мае 1858 года».
Алла Юрьевна считает, что русские Манштейны были из волжских немцев. Прапрадед сестер Иван Иванович принял православие, стал головой Рыбинска, где и похоронен. Семья его сына осталась жить на Волге, там и родился Сергей Андреевич Манштейн – общий дед Аллы и Анастасии. Сергей Андреевич был известным филологом, российским студентам гуманитарных факультетов были известны его учебники по древнегреческому и латыни. Это был классический кабинетный ученый. Однако, как говорили в семье, «когда Сергей Андреевич поднимает голову от письменного стола, он видит перед собою очередную женщину». От двух жен и одной внебрачной связи Сергей Андреевич имел шесть сыновей и дочь. Потому бабушки у Аллы Юрьевны и Анастасии Александровны разные, а дед – один. Отец Анастасии – самый старший из его сыновей, отец Аллы – самый младший, поэтому между сестрами разница в 24 года.
ОТ РУБЕЖНОГО ДО БИЗЕРТЫ
Анастасия Александровна Манштейн родилась 23 августа 1912 года на юге России – в Рубежном, родовом имении своих предков. Потом семья жила на Балтике, переезжала из порта в порт, но Анастасия всегда знала, что летом вернется в Рубежное, где все знакомо и все свое.
Имение Рубежное было заложено в конце XVIII века, когда в урочище Лисичья Балка нашли месторождение угля. Усадьба передавалась по наследству, пока ее владелицей не стала мать Анастасии. «Рубежное навсегда останется для меня Россией – той, которую я люблю: белый дом с колоннами и множеством окон, открывающихся в парк, запах сирени и черемухи, песнь соловья и хор лягушек, поднимающийся с Донца в тихие летние вечера. На старых фотографиях дом все еще живет своей мирной жизнью XIX века, которой не коснулись потрясения XX; тихая жизнь, которую я еще застала», – вспоминала Анастасия Александровна.
Ее отец, Александр Сергеевич Манштейн, окончил Морской корпус в Санкт-Петербурге и весной 1909 года начал службу во флоте. Вскоре он был переведен на Балтийский флот – сначала в Кронштадт, затем в Ревель. В годы Первой мировой войны Анастасию мало интересовали трудности повседневной жизни: «У меня так и осталось воспоминание, что в первую войну всего было вдоволь, а во вторую – всего не хватало». Но Февральская революция полностью изменила судьбу семьи Манштейн. «Жизнь моя состоит из двух частей: до 1917 года и после», – признавалась Анастасия Александровна. 25 октября они с матерью успели на последний поезд: «Долго еще билось сердце, и в ушах звенел шум разбиваемого стекла: это выбивали вокзальные окна. В тот день мы покинули Петроград – мамин Петербург – навсегда…»
Семья перебралась в Рубежное. Только там Манштейны снова почувствовали себя в безопасности. И хотя имение уже было разграблено, весна 1918 года прошла здесь сравнительно спокойно. В марте, после Брест-Литовского мирного договора, немцы заняли Донбасс. В Рубежном появились немецкие солдаты. Но осенью 1918 года фронт вновь приблизился к усадьбе. Александр Сергеевич Манштейн, присоединившийся к Белому движению, вывез семью в Новороссийск, где возрождался пострадавший от войны и революций российский флот. Однако весной 1920 года Красная армия взяла под контроль почти весь Кавказ, последним оплотом Белого движения оставался Крым, куда перебралась семья Манштейн. В ноябре того же года началась эвакуация из Севастополя – Русский исход. «Вспоминая об этих последних севастопольских днях, я, как на большой картине, вижу толпы людей, куда-то озабоченно стремящихся. Но не помню ни паники, ни страха. Может быть, оттого, что мама умела в самые драматические минуты сохранять и передавать нам, детям, свое спокойствие», – рассказывала Анастасия Александровна.
Путь Русской эскадры лежал в Константинополь. «После бурных ночей Черного моря бухта Мода при входе в Мраморное море представилась неожиданной картиной спокойных глубоких вод, залитых солнцем. Оживленный, многонациональный восточный город, блестящие военные мундиры, элегантные туалеты на террасах Перы и Галаты, все посольства, эскадры французская, английская, американская – всесильные в водах Босфора и рядом столько нищеты!» – вспоминала Анастасия Ширинская.
Вскоре стало известно, что русская Добровольческая армия будет размещена в Галлиполи, донские казаки – в Чатальдже около Константинополя, кубанцы – на Лемносе. Турция, Сербия, Болгария, Румыния и Греция были готовы принять гражданское население. Оставался флот. Совет министров Франции согласился 1 декабря направить Черноморский флот в тунисскую Бизерту. «Рано утром 23 декабря 1920 года пароход «Великий князь Константин» вошел в Бизертский порт. Мы стояли на палубе и смотрели на маленький, чистенький, живописный и спокойный город, европейской части которого было только 25 лет. Некоторые из нас состарятся с этим городом…». В тот момент Анастасии было всего 8 лет.
В 1924–1925 годах в Тунисе находилось 700 русских эмигрантов, 149 из них обосновались в Бизерте. К 1992 году в живых из них осталась только Анастасия Ширинская-Манштейн.
Один за другим умирали обитатели русской Бизерты. Их наследники оставляли семейные архивы Анастасии Александровне. Ширинская ухаживала за могилами русских моряков на православной части кладбища Боржель. Анастасия Александровна ушла из жизни в декабре 2009 года. А в 2011-м в городе, в самом начале авеню Мухаммеда, появилась площадь Анастасии Ширинской, на которой под знойным африканским солнцем стоит русский православный храм с голубыми, как море, куполами...
ДЕВОЧКА ЛЕНИНГРАДА
Все близкие Аллы Юрьевны родились в Петербурге и жили в Ленинграде. Как и старшая сестра, Алла Юрьевна ведет историю своей семьи с родословной отца. Точнее, его отчима – князя Николая Семеновича Цулукидзе, неродного по крови, но самого любимого «деда Ники». Николай Семенович был сыном генерала от артиллерии Ростислава Августовича Дурляхова. Но носил фамилию и отчество бывшего мужа своей матери – ревнивый кавказский князь Семен Цулукидзе так и не дал официального развода сбежавшей жене.
Жил Ростислав Дурляхов почти там же, где и сейчас живет Алла Юрьевна, – на Петроградской стороне. Дурляхов вместе со своим сослуживцем построил четырехэтажный дом с флигелем во дворе. «Помню последний кабинет Ростислава Августовича в этой квартире – медвежью шкуру на полу, книжные полки вдоль коридора, громадный старинный диван», – вспоминает Алла Юрьевна. Прадед сразу принял революцию. «Это – навечно, и это справедливо», – сказал он сыну.
У Николая Цулукидзе было прекрасное музыкальное образование, а в 1908 году он окончил юридический факультет Петербургского университета. Именно он отбил у Сергея Манштейна жену – будущую бабушку Аллы Юрьевны. Во флигель своего дома генерал Дурляхов пускал постояльцев. И однажды сдал его Сергею Манштейну и его молодой жене Надежде Александровне с детьми. Зимой во дворе дома, как обычно, залили каток. И дочь Дурляхова, Ксения, случайно толкнула на катке маленького Левушку Манштейна. Николай побежал извиняться за сестру перед молодой женой Манштейна. Он еще раньше искал повода познакомиться с ней – ему очень понравилась новая жилица. Начался долгий роман. Николай Семенович очень ревновал Надежду Александровну к ее мужу. Жить они продолжали по соседству, даже вместе ездили на дачу. В какой-то момент Николай Семенович узнал, что Сергей Андреевич Манштейн собрался в командировку за границу. Значит, будет нежное прощание супругов. Вынести этих воображаемых картин Николай Семенович не мог. Он пошел на кладбище, лег на могильную плиту и решил застрелиться. Но в тот момент, когда он спускал курок, заржала лошадь. У Николая Семеновича дрогнула рука, и вместо сердца он попал в легкое. «Деда Ники» потом рассказывал внучке: «Я лежу и понимаю, что если мне придется о себе сообщить, то будет скандал, я скомпрометирую женщину». В итоге он выполз с кладбища, доехал на пролетке до дома и потом до 96 лет прожил с пулей в легких. Из-за этого ранения он не был призван на Первую мировую войну, а на Вторую – уже по возрасту.
На следующий день после инцидента к нему пришел Сергей Андреевич Манштейн и сказал: «Дорогой мой, не переживайте. Я завтра же съезжаю с квартиры». Манштейн действительно уехал и оставил Ники жену с пятью детьми, в том числе с полуторагодовалым Юрием, будущим отцом Аллы.
Великая Отечественная война застала шестилетнюю Аллу в Ленинграде. Блокада началась 8 сентября 1941 года. Алла Юрьевна помнит, как это было: бомбежка загнала ее с мамой, Галиной Павловной, в бомбоубежище. Через несколько часов они вышли – вечер, а еще светло: это горели продовольственные Бадаевские склады. Примерно до октября 1941-го иногда на хлебные карточки еще можно было даже получить пирожные. А потом начался голод. «Мама нашла спекулянтку, которая торговала хлебом, – рассказывает Алла Юрьевна. – За обручальное кольцо тогда давали полбуханки хлеба. Был комендантский час, и, если бы в сумке обнаружили больше нормы хлеба, могли расстрелять на месте. Поэтому мама, если ходила менять вещи на хлеб, брала меня с собой – женщина с ребенком меньше привлекала внимания». Как-то Галина Павловна навестила свою дальнюю родственницу, которая, как и ее пожилая мать, уже не вставала с кровати. Галина Павловна рассказала им, что есть спекулянтка, которая меняет вещи и золото на хлеб. Родственница отказалась: «За обручальное кольцо – всего полбуханки хлеба!» В ту же ночь она и ее мать скончались от голода. В квартире осталась девятилетняя Инга, для близких – Гуля. Отец Аллы, Юрий Сергеевич, устроил Гулю в стационар Института восстановления трудоспособности физически дефективных детей им. профессора Г.И. Турнера, в котором он работал до и после войны. Когда врачи сняли с Гули шерстяные чулки – в блокаду все спали не раздеваясь, – у нее одна ступня отвалилась, а на второй отпали пальцы. У девочки была гангрена. Всю свою жизнь Гуля боролась с последствиями блокады, говорит Алла Юрьевна.
В том же самом стационаре лежал и двенадцатилетний брат Аллы Юрьевны, Кирилл. Но врачи не смогли его спасти: из-за голода у мальчика развился скоротечный туберкулез желудка.
Стационар при Институте Турнера был одним из тех, что создали во время блокады для тяжелых дистрофиков. В них три раза в день выдавали горячую похлебку, попасть туда было непросто, но это давало шанс на выживание. Кирилл два раза лежал в таком стационаре. Алла, ее младший брат, Андрей, и их дедушка тоже один раз были помещены в такой стационар. Кирилл попал туда раньше всех, и, когда через пару дней там оказались остальные, он, плача, пришел к деду и Алле в палату. Оказалось, он был в теплой палате, а привезли кого-то из «партийных», и прежних постояльцев переселили в холодную палату. А ночью в теплую палату попал снаряд, и, когда утром дед вывел внуков погулять во двор, трупы погибших уже складывали в грузовик.
Самое страшное время для семьи продолжалось до марта 1942 года. Призванный в армию отец зимой был в резерве. Воинская часть Юрия Манштейна находилась в казарме возле храма Спаса на Крови. Солдат кормили чуть лучше, чем население. Галина Манштейн в то время уже не работала, у нее на руках оставались трое детей и четверо стариков. Это означало, что жили они только на карточки иждивенцев и детские карточки. Нормы пайков, которые по ним выдавали, были разные, к тому же постоянно уменьшались. Иждивенцы получали всего по 200 граммов хлеба. Но Галина Павловна, хотя у нее тоже развилась дистрофия, два-три раза в неделю сдавала кровь – ведь в Институте переливания крови доноров кормили. За ними, конечно, следили, чтобы они съедали все на месте, но они умудрялись что-то сунуть в карман и принести домой. Также им полагался небольшой добавочный паек. Отец Аллы тоже сдавал кровь, хотя у него развивалась цинга.
В память девочки врезался еще один эпизод. На Новый год отец Аллы принес пол-литровую баночку бобов. Оказалось, он откладывал столовую ложку еды из своего ежедневного пайка в казарме и морозил этот «запас» за окном. А накануне праздника вместе с этими бобами принес домой и еще какую-то маленькую баночку. Выяснилось, что молодой сослуживец Юрия Манштейна спросил его, почему тот откладывает бобы. Отец объяснил: у него дома дети. Когда он приносит бобы, они радуются, кричат: «Бобики! Бобики!» И этот сослуживец, имени которого Алла Юрьевна так и не узнала, тоже стал откладывать из своего пайка по столовой ложке бобов и прислал их Алле и ее братьям на Новый год...
ХРЯПА И ПРОШЛОГОДНИЕ КОНФЕТЫ
В марте 1942-го Юрия Сергеевича перевели из резерва в действующую армию, в штаб генерала танковых войск В.И. Баранова. Там выдавали «хряпу». Когда капустные кочаны срезают, на поле остаются самые жесткие, грубые листья, которые обычно скармливают скоту. Если их приготовить как квашеную капусту, это и будет «хряпой». Эта «хряпа» за неделю вылечила у отца Аллы цингу.
«В Ленинград мы вернулись только в июне 1945-го, уже когда кончилась война. Первую, самую страшную зиму, 1941/42 года, мы оставались в блокадном городе. Но у меня не было впечатления, что мы забыты миром. Радио работало все время, Ольга Берггольц выступала. А если не было передач, то постоянно отмерял минуты метроном. Даже ночью. Просыпаешься, а он стучит ускоренно – значит, тревога. А если медленно, то все спокойно», – вспоминает Алла Юрьевна.
А еще на Новый, 1942 год в дома минут на двадцать дали электричество. Слабое, еле-еле лампочка теплилась, но оно было! Достали елочные игрушки, и там оказались конфеты, которые в прошлом году показались невкусными, и потому их повесили на елку. «Вдруг в ночь на Новый год в голодном Ленинграда появляются настоящие конфеты. Представляете?!» – говорит Алла Юрьевна.
Январь 1942 года был снежным и очень холодным. Морозы доходили до минус 40 градусов. Люди ходили по траншеям, которые постепенно вытаптывались в снегу. Сугробы были выше детского роста. Ходили через Неву, по льду, потому что так было короче. К тому же мосты обстреливались, там негде было укрыться. И вот январским утром они с мамой, рассказывает Алла Юрьевна, шли через Неву, подходили к стрелке Васильевского острова, к Бирже. И начался обстрел. Но они продолжали идти. Когда подошли к берегу, обстрел закончился. Перед ними была Биржа, знаменитая лестница, а по бокам – гранитные углубления, «карманы». В одном из них прятались от обстрела несколько человек. Туда попал снаряд, и, когда Алла с мамой проходили мимо, прятавшиеся там люди были уже мертвы. «Представляете, солнечный день, искрящийся снег, и на этом снегу – женщина в распахнутой меховой шубе истекает дымящейся на морозе кровью… – вспоминает Алла Юрьевна. – Подобное не вызывало у меня ужаса. Кругом все говорят о смерти, а дети просто живут и все видят. Запоминают… Помню, я хотела есть, но как именно – не помню. Само чувство голода – забылось. Но очень долго сохранялся так называемый психический голод. Особенно у взрослых и пожилых. Я и сама до сих пор ни хлеб, ни другую пищу не выбрасываю. Собираю крошки и остатки и отдаю птицам и бездомным животным».
Юрий Манштейн был командиром отряда по эвакуации танков с поля боя. Танки грузили на платформы и везли на ремонт в тыл. Как-то раз поздней осенью 1942 года солдаты нашли на Невском пятачке целый немецкий танк. Это было в болотах недалеко от Мги. Танк сошел с гати одним траком и завяз. Юрий Сергеевич доложил о находке в штаб и получил нагоняй: «вместо того, чтобы разглядывать вражескую технику, занимайтесь эвакуацией своей». Манштейн и его солдаты не стали вытаскивать танк, раз он не представлял для командования интереса. Вдруг через две недели Юрий Сергеевич получает приказ: немедленно доставить странный танк на полигон. Там новую технику тщательно изучили, а главное, расстреляли из орудий, чтобы проверить прочность лобовой брони. Оказалось, это был новый немецкий танк, «тигр».
«Отец, как и все, кто воевал, скупо рассказывал о войне. Он говорил, что не побывавшие на фронте никогда до конца не поймут всего ужаса, грязи и крови. Но все, что я от него услышала, я свято храню в памяти», – говорит Алла Юрьевна.
В июне 1942 года город начали готовить к уличным боям. Семье надо было уезжать. Чемоданы брать с собой было нельзя, только тюки: вещи заворачивали в клеенку, обвязывали веревками, надписывали химическими карандашами, пришивали белые тряпочки с адресами и именами владельцев. Пока Манштейны эвакуировались, один из их тюков перепутали, и им вместо их вещей достались польские католические принадлежности, в том числе красивое нагрудное украшение с изображением Богородицы на перламутре и серебряный крест с распятием.
Семью эвакуировали в Башкирию. Переправлялись через Ладожское озеро. Алла Юрьевна помнит обстрел с самолета, фонтанчики воды от пуль вокруг катера. На другом берегу беженцев погрузили в теплушки. Алла потеряла счет времени. Уехали они, вероятно, в июле (на организацию эвакуации ушел месяц) и только в конце сентября добрались до Башкирии. От отца с фронта не было вестей – ни телеграмм, ни писем. Это имело для семьи большое значение. Если солдат пропал без вести, возникает подозрение, что он сдался или перешел на сторону врага. Тогда с семьи снимали литер – денежное довольствие за военнослужащего.
В Башкирии все было чудовищно дорого, вспоминает Алла Юрьевна. Две дюжины связанных веревочкой серебряных ложечек для кофе оказались никому не нужны, зато старые галоши ценились на вес золота. «Мама поняла, что здесь одной, без работы, которой практически не предвиделось, ей с нами не прожить. Она списалась с младшей бабушкиной сестрой, Варварой Герасимовной Каффка, которая была замужем за бывшим царским офицером, репрессированным и сосланным в 1930-х годах в Коми. Он оказался достаточно прозорлив, чтобы не возвращаться в Ленинград, остался в Коми и работал по лесному хозяйству. И мама решила, что в Коми немцы, наверное, пойдут в последнюю очередь – там ничего в то время не было для них интересного. И мы отправились на север».
Сначала шли на судах – по рекам Белой, Каме, Чусовой. На причале Айкино их высадили на дебаркадер, и Галина Павловна никак не могла добиться, чтобы семье дали какое-нибудь жилое помещение. Солженицын писал, что при пересылке поздней осенью заключенные жили в Айкине в палатках и два раза в день получали горячую пищу. А семья Манштейн в Айкине неделю жила поздней осенью на дебаркадере, ночуя на тюках и не получая ничего.
Мама Аллы Юрьевны пыталась снять угол в избе. Их не пускали ни в один дом. Но мать продолжала биться, ведь она защищала своих двоих выживших в блокаду детей и трех стариков: свою мать и родителей мужа. Она пыталась покупать у местных пищу. В какой-то избе старуха сказала, что уже давно не получает писем с фронта от сына. И Галина Павловна, которая всю жизнь ненавидела карты, предложила этой женщине погадать. Потом сказала: «Ваш сын жив. Похоже, он лежит в госпитале». На следующий день пришло письмо: сын этой женщины действительно лежал в госпитале. «Нас пустили в дом, и к маме началось паломничество. Все приходили, просили погадать и приносили пару яиц или кружку молока. А мама, конечно же, не умела гадать, – говорит Алла Юрьевна. – И в какой-то момент она стала бояться, что ее арестуют за мошенничество».
Но тут морозы усилились, река стала. Пора было двигаться дальше на север – на шестерых им дали пару саней. Но прикомандированные к блокадникам возницы никак не могли договориться между собой. «Местные люди были очень честные – там замки на дверях никогда не висели, но абсолютно равнодушные, – вспоминает Алла Юрьевна. – Кто там от чего умирает за порогом, им было совершенно безразлично». Первая возница повезла детей и мать. На вторых санях были старики – возница провезла их некоторое время, а потом сказала: «Лошади тяжело, идите пешком». Двоих скинула в снег и уехала с одной, самой слабой, «бабой Диной». Стоял ноябрь, темно, лес, и двое стариков-дистрофиков продолжали путь пешком. От усталости они уже были готовы лечь в снег, когда вдруг издали услышали слабый зов – Галина Павловна холодной северной ночью отправилась искать своих родных. В конце концов семья добралась до Сыктывкара. Там Галине Павловне удалось получить работу заведующей столовой кирпичного завода. «Заведующая столовой» для блокадников звучало как «санаторий», хотя до кирпичного завода и нужно было идти 3 километра по заснеженному пустому полю…
«Я влюбилась в северную природу! – Восхищение севером переполняет Аллу Юрьевну. – Мы жили на кирпичном заводе, и дети имели полную свободу. Мы ходили в тайгу, лазали по оврагам. Никогда не забуду и ни с чем не смогу сравнить это буйство жизни, которое начинается весной на севере. Сначала пахнет земля, потом пахнет кора деревьев и кустов, а потом зацветают цветы».
«…Я считаю, что у меня была очень счастливая жизнь, – подводит итог своим воспоминаниям моя собеседница, – потому что, несмотря на все трудности, я осталась жива. Отец вернулся с войны живым, и родители жили до глубокой старости. У меня была любимая работа и прекрасный муж. Я много путешествовала. У меня есть друзья. Со своего – не самого легкого – детства я была избалована людской любовью…».