Начало.
Владислав.
Ушли прочь… ушли… все ушли, но негодяй бреет, собаки за дверь, спальня, никакой возможности уединиться, пол падает вниз… грубая пища застревает в горле… есть или нет.
Кровати, привязанная рука, нога. Как животное, жирный розовый… хвост крючком. Слово пропало, пропало, всегда только… далеко. Его голова болела, но он не мог вспомнить имя.
Он пытался сказать беззвучно, двигая языком.
Он боялся произносить слова громко. Нет, нет, нет - вот, как это прозвучит.
Не говори, откажись.
В нем царил бесконечный страх. Они все говорили очень быстро… они мямлили… бормотали… они не давали ему возможности понять.
Положи руки… Я! Господи, неправильно. Проклятые звери. Ванна с кровью. Неистовство. Битва. СТЫДНО. Привязали кресло, бунт, шум, сумасшедшие, отняли у него друзей, собственный дом, собственную жизнь.
Он лежал, разглядывая тени на потолке, наблюдая овал, касавшийся стены, и совершенно не обращал внимания на то, что потолок украсили специально, чтобы приятно было находиться в этой комнате. Вдали, из гостиной, послышался стон, который издал один из сумасшедших. Он напугал Владислава Горина, потому что такой же звук в любую минуту готов вырваться из его горла и груди. Звук отчаяния.
Заперт здесь надолго… надолго… сумасшедший.
Иногда он пытался понять, определить, кто же, собственно, держит его здесь, кто пожелал лишить его прошлого. Он вспомнил лица, порой он давал им имена, иногда мог думать о них.
Она кажется правильной и неправильной. Но когда он старался думать о ней много, у него начиналась тошнота от напряжения.
По коридору шаги. Знакомый звук, тревожный, потому что он не знает, что с ним собираются делать на этот раз. Свет замигал, тени от двери задергались дикими крыльями по потолку. Он услышал звук замка.
Женский шепот, потом ее профиль при свете свечи, когда она склонилась в углу над раскладушкой. Двое говорили о чем-то непонятном, но очень озабоченно, после чего обезьяна-охранник встал и ушел из комнаты.
Она поставила свечу на подоконник. Повернулась к нему. Невыносимо было позволить ей смотреть на его унижение. Он закрыл глаза и решил уснуть, желая, чтобы вернулись его беспокойные сны:
…Спальня, где его будят собаки, имя, самосознание. СЛОВА! Слова, понятные слова, произносимые - чтобы прошли эти безумные грезы.
- Вслав, - произносит кто-то еще какое-то непонятное слово.
Она коснулась его плеча. Стыд заставил его поджать челюсть и отвернуться. Гордость заставила сжать кулаки и ударить по цепям. Он почувствовал некоторое удовлетворение, увидев ее тревогу, и посмотрел на нее высокомерно.
Она напряженно улыбнулась.
- Фурнитура, - сказала она. - Фур-ни-ту-ра. Ткань. Материал. Она подала ему бумагу. При свете свечи ясно и отчетливо были видны написанные чернилами знаки: ДА!
Да, да, да, - хотелось кричать ему, - ты слышишь меня, ты понимаешь меня. Я здесь.
Но он ничего не делал и не говорил. Вдруг ему стало страшно двигаться, он боялся испугать ее, боялся, что она уйдет. Она стала для него бесценным сокровищем, драгоценным бриллиантом. Сознательным усилием он расслабился, разжал кулаки, опустил скованные руки вниз на кровать. Он посмотрел ей в глаза и сделал короткий, выразительный кивок.
- Новый контракт, - сказала она с усилием (ему послышалось "овый ракт"). - Да?
"Да, - подумал он. - Да". Он подумал, что мог бы сказать "Да". Но не получилось. Тогда он снова кивнул.
- Овый, - повторила она, - овый ракт.
