Когда я только приехала в Петербург, я сняла небольшую комнатку в квартире у бабушки-блокадницы. Бабушка жила в соседней комнате очень тихо, мы с ней даже не каждый день пересекались в коридоре. Однажды я сидела в своей комнате, закутавшись в плед и читала книгу. Таисия Васильевна робко постучала в мою дверь. Не решаясь пройти ко мне, она заглянула и говорит:
«Что грустная такая, дочка? Случилось чего?»
«Да, ерунда, Таисия Васильевна. Повздорила с мамой по телефону, вот сижу теперь переживаю» - честно ответила я.
«Пойдем-ка, милая, на кухню. Я тебе наливочки налью смородиновой, до чего вкусная… У меня сегодня годовщина маминой гибели. Я каждый год в этот день ее поминаю»
Я покорно пошла на кухню, хотя я и не любитель алкоголя, тем более какого-то домашнего зелья. На столе стояла стопка водки, прикрытая кусочком черного хлеба, бутылка с наливкой и горела свеча. Очень вкусно пахло свежей выпечкой, хотя я никогда раньше не замечала, чтобы Таисия Васильевна что-то пекла.
«Садись, садись, Юленька. Я же пирог испекла, сейчас тебя угощать буду. А ты слушай, что я тебе расскажу. Не перебивай только. Вот, выслушаешь и поймешь, что с матерью ссорится нельзя никогда, ох как можно пожалеть об этом»
«Мне всего одиннадцать было, когда война началась. Отца сразу забрали. Я с мамой и маленьким братиком осталась в Ленинграде. Степка грудной еще был, он в декабре сорокового родился. Меня сразу отправили в госпиталь на мелкие работы. Я штопала одежду раненных, полы мыла, стирала белье. Когда в сентябре начались бомбежки, стало очень страшно. Но мы, дети, до последнего не верили, что окажемся в блокаде. Голод – самое страшное, что могло случится с нами. До сих пор я вспоминаю эти мысли, как все время хотелось есть, как я плакала, а потом и плакать уже устала. И только тело все ныло и ныло от голода, так мне казалось тогда. Степка умер от воспаления легких в марте сорок второго. Мама моя почернела совсем, еле ходила. Все говорила: «Что я отцу скажу, не уберегла сыночку». А я все говорила ей, что надо нам уехать в эвакуацию. А ей, наверное, совсем все равно стало, как обезумела вроде. Говорила, что нельзя нам уезжать, надо ждать отца с фронта, с ним и поедем. И вот, в очередной раз я ей начала твердить: «Мама, ну Яковлевы, вон, собираются завтра утром, поедем, а? Ну помрем же с тобой, ты еле ходишь. Ноги совсем больные у тебя». Но снова мама отказалась и мне строго настрого запретила даже думать о том, чтобы бросить дом и папу. Она до последнего верила, что придет отец и война на этом кончится, и голода не будет больше, и все станет, как было. И я тогда накричала на нее, наговорила ей всего со злости да от отчаяния. Мне и правда казалось, что мама лишилась разума после смерти Степы. И я обиженная и заплаканная убежала в госпиталь. Днем началась страшная бомбежка, грохотало все кругом. Стало темно, словно ночью. Мы выбегали из госпиталя, чтобы спрятаться в бомбоубежище. Бежали через улицу. Помню, что не видно ничего было, пыль столбом стоит, груды камня, кирпичей, бежали и запинались. Выпустили нас уже к вечеру. Я домой побежала. Но дома нашего не было уже. И мамы моей тоже не было. Она совсем слабая была и, видать, даже не попыталась спастись. Так и завалило. Осенью сорок третьего я получила похоронку на отца. А в эвакуацию я так и не уехала, решила мамину волю исполнить. На всю жизнь я запомнила эту ссору с мамой. Зачем я ей столько плохого наговорила. Знала бы, что не увижу больше ее живой никогда, ни за что бы не ушла в тот день. Но знать судьба была мне живой остаться и пережить блокаду и войну эту страшную.»
Было уже за полночь. Я в слезах слушала Таисию Васильевну и не заметила, как наливки почти не стало. На следующий день я помирилась с мамой и стараюсь больше не ссориться с ней, ведь мы так далеко друг от друга и не знаем, что может произойти с нами завтра.
