Тоталитаризм и несерьезная игра
Право на фамильярность, - возможно ли в советский период? Да, если скрыть ее за нормами партийного этикета. Право будет приобретено, до момента нового лишения. Фамильярность включена в несерьезную игру, она не может обойтись без шутки. Тоталитаризм ее исключает.
Однако поэту фамильярность необходима, часто это способ объединиться со своим слушателем, стать для него своим.
Одним из первых, воспользовавшихся «несерьезной игрой» и фамильярным тоном, стал Владимир Маяковский. Значительно позднее, с завершением хрущевской «Оттепели», шутливый «поклон» советским поклонникам находим и у Булата Окуджавы. У Иосифа Бродского видим замещение поэта слушателем, передачу ему тех же проблем, что и у поэта в стихотворении «Не выходи из комнаты». Слушатель, как и поэт на его месте, внимает недооцененному совету, прекрасно зная, что в комнате – никого, а за ее пределами – «…чай, не Франция».
Публичное слово поэта не могло совпадать со словом с партийной трибуны, ни по стилю, ни по содержанию. Выход найден. Единой сплоченности общества придаются гротескные черты, а поэт сливает себя с толпой, насмехаясь над этим. За ним идут поклонники, и образовавшееся подобие «толпы» начинает побеждать утопичный тоталитарный официоз.
У каждого творца свои приверженцы. Смеховая игра народа тем легче следует за поэтом, чем сильнее отказ в праве на исключения. Легитимность такого отступления достигается благодаря его достаточно скрытной форме.
Поиск счастья и гротескное искажение реальности
Иногда гротеск может приобретать и трагический оттенок. Но в любом случае его функция – искажение реальности. Зачем ее нужно искажать? Конечная цель любого искажения – поиск воображаемого счастья автором, и при его помощи происходит приобщение автора к всенародной природе игры.
Отречение от «готового счастья» каждый раз фиксирует в высмеивании застывшие на тот или иной момент времени его формы и, одновременно, преломляет их. Причем, преломляет при помощи преувеличения или преуменьшения отдельных черт объекта высмеивания.
Он – «свой» или «не свой»? Владимир Маяковский, Булат Окуджава, Иосиф Бродский
Владимир Маяковский через гротескное раздвижение рамок времени и пространства в своих стихах вписывает себя – поэта в новую реальность, где он – «свой», уже нашедший собственный «пункт» наблюдения автор. В борьбе старого с новым он стал своим и может быть фамильярным, подняться над смеющейся толпой. Гротескный мотив, устанавливающий границы между самим собой и толпой, присутствует не в одном произведении, но приведу небольшой отрывок стихотворения «Ночь»:
Толпа – пестрошерстая быстрая кошка –
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.
Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул, пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.
Есть и другие стихи, где поэт соотносит себя и читателя, – «Нате», «Той стороне», «Рабочий, эй!». Отрывок из «Я счастлив» рисует бросившего курить «душу общества» (конечно, имеется вопрос: «курить» ли он бросил?):
…
все
спрашивают
имя и отчество,
я стал
определенный
весельчак и остряк –
ну просто –
душа общества.
Право на фамильярность – право, которое может принадлежать только «своему». Автор самостоятельно присваивает себе это право. Вернее, он его буквально сочиняет. В сочинительстве он счастлив, хотя это счастье – воображаемое, сочиненное им, и может и не соответствовать действительности. Но он претендует на правоту в праве на счастье, потому что приобщен к «всенародности». Это и вымышленное, и реальное счастье одновременно.
Булат Окуджава высмеивает толпу, но также не рискует поставить между собой и народным сборищем стену. А потому шутит одновременно и над собой («Песенка о дураках»):
А умный в одиночестве гуляет кругами,
он ценит одиночество превыше всего.
И его так просто взять голыми руками,
скоро их повыловят всех до одного.
Булат Окуджава оценивает «одиночество умного» в шутливом тоне, а Иосиф Бродский, отметив, что на улице, «чай, не Франция», предлагает не покидать пределы комнаты:
Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели…
Если В. Маяковский хотя и насмешливо, но рисует себя «душой общества», который бросил курить, то и Б. Окуджава и И. Бродский все же бросают вызов, - заявляют о страданиях от глупости и невежественности толпы, хотя и все еще ставя «умного» на место «глупого». В. Маяковский бросает курить, а И. Бродский предлагает, напротив, этого не делать:
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья.
Поэт завоевывает право на счастье, но оно не дается ему в полной мере. Уже В. Маяковский иронизирует над своей способностью слиться с обществом, Б. Окуджава и И. Бродский очевидным образом еще более недовольны, они почти открыто выражают свое недовольство, однако, последнее – противоречиво. Все же чужой «возглас счастья» за дверью комнаты иногда способен добавить счастья и поэту.
Нормы и личное счастье
Творчество В. Маяковского, Б. Окуджавы, И. Бродского – немногое из контекста гротескных и насмешливых форм приобщения к реальности государственного официоза и нормам жизни советского общества. Застывшие нормы лишают права на счастье, и они должны быть разрушены.
Для В. Маяковского почти допустимо быть счастливым в обществе партийных пролетариев, а Б. Окуджава явно не ценит «одиночество превыше всего». В обращении поэтов слышен фамильярно-насмешливый тон, и права на него невозможно лишить. Поэт становится частью единого и сплоченного общества, но лишь преодолев нормы стиля, обусловленного партийным этикетом. И он счастлив постольку, поскольку все же остается «душой общества».