Недавно к нам на подворье пришла незнакомая женщина с очень больной дочерью.

Недавно к нам на подворье пришла незнакомая женщина с очень больной дочерью.

Я даже «толерантные» слова не буду подбирать.

Даже самому непосвящённому человеку сразу было видно: ребёнок, правда, очень болен.

Да и не ребенок это был.

Взрослая девушка.

Это была очень страшная улыбка. Слабая, беспомощная.

Она вела себя шумно, время от времени размахивала руками, громко издавала какие-то бессмысленные звуки.

Именно – звуки.

И именно – бессмысленные.

Для нас – сторонних наблюдателей.

А мама, казалось, что-то понимала, отвечала ей, старалась как-то успокоить.

У неё даже получалось.

Но на глазах у женщины были слёзы.

И сквозь них она пыталась улыбаться – дочке, нам, куда-то в пустоту.

Это была очень страшная улыбка. Слабая, беспомощная.

Улыбка, которой она как будто пыталась просить прощения и оправдаться.

За то, что всем мешают, за то, что пришли, а не спрятались где-то.

Просто за то, что они есть .

Такие вот – больные, шумные и неудобные.

«Тише, Оленька! Ну, пожалуйста!»

На подворье было многолюдно – воскресенье. Пришли и «свои», и случайные «захожане».

Ещё до того, как я заметила маму с дочкой, обратила внимание на трёх женщин.

Они сидели на лавочке прямо перед входом в храм и разговаривали.

Очень громко, поэтому не услышать было невозможно.

Обсуждали дачи, погоду, урожай огурцов, их консервацию, стерву-соседку, чью-то плохую невестку, которая напропалую хамит и не уважает свекровь... Священника, который приехал на иномарке и «не боится Бога»...

Одна из них была с мальчиком, по-видимому, с внуком.

Он бегал по церковному двору, шалил, как все дети, шумно и весело играл с нашей приходской детворой.

Дамы перестали обсуждать свои овощи и разных «плохих» людей и начали громко восхищаться Коленькой.

Я из их разговора узнала, что он – Коленька.

И вдруг втроём синхронно замерли, заметив женщину с ее больной девочкой.

Последняя как раз что-то в очередной раз выкрикнула, и мама гладила ее по плечам, прикладывала палец к губам и все повторяла:

– Тише, Оленька… Ну, пожалуйста...

И улыбалась этой своей страшной улыбкой.

Улыбкой отчаяния.

Улыбкой-криком.

В глазах дам явно читались удивление, недоумение, страх...

А потом они начали возмущаться:

– Что ж она так кричит?!? Она же всех здесь распугает! Коленька… Коленька…

– Зачем это показывать?

– Мать что, не понимает, что они мешают?! Это же храм! Здесь люди молятся!

– Бесноватая, наверное…

«Чтобы не заметили»

Не знаю, слышала ли это мама той девочки.

Надеюсь, что нет.

Но это услышала я.

И мне стало больно.

До слез! Мне! К которой это все не имело никакого отношения.

Или имело?

У нас пять дочерей. У младшей, Маши, синдром Дауна.

Она чудесная девочка, ее все очень любят.

Давно ещё, когда прошла первая боль, мы поняли, что она – настоящий подарок Божий.

Сколько радости и счастья подарил нам этот маленький человечек!

Сколько новых людей, прекрасных и удивительных, привела она в нашу жизнь!

Сколько поддержки и любви мы получили благодаря ее появлению на свет!

И я не забуду это никогда.

Никогда не было в нашу сторону ни косых взглядов, ни разговоров о грехах, за которые мы наказаны, ни каких-то злых слов.

А если и были, то все это настолько неважно и незначительно, что память давно все стёрла.

Но в тот день я слушала этих трёх женщин, и мне хотелось кричать от боли.

Потому что они, эти женщины, могут громко разговаривать у храма о своих огурцах и не думать, что кому-то мешают.

Эти женщины могут громко разговаривать у храма о своих огурцах и не думать, что кому-то мешают.

Потому что, когда Коленька бегает и кричит, заглушая службу, – это прекрасно, это достойно восхищения.

Понятно, что это нормально. Он – ребёнок.

Он должен бегать и смеяться.

Все время молчит только мёртвый ребёнок.

Но если он имеет на это право (именно – имеет право ), то та девочка – нет!

Потому что Коленька здоров.

Потому что они все здоровы!

А девочка – больна.