1. Война за историю
Громко заявленный "проект деколонизации России", в рамках которого с июня этого года уже было проведено несколько конференций и представлена "карта свободных государств пост-России" - это безусловно эпизод идеологической войны Запада и России. Однако, если смотреть на происходящее в контексте изменений, происходящих в мире не столько в связи с военными действиями на Украине, сколько в связи с системным кризисом, продиктованным назревшим дисбалансом в глобальной экономической системе и переходом в цифровую эпоху, то становится очевидно, что это один из эпизодов "Войны за историю", которая идет уже довольно давно, которая выражается в попытках самых разных сообществ закрепить в общественном сознании свою интерпретацию исторических событий.
"Белое превосходство", голод на Украине и в Казахстане, права сексуальных меньшинств, оценка роли СССР во второй мировой войне - эти и многие другие события, идеи, представления, исторические фигуры и исторические описания, ранее считавшиеся общепринятыми, становятся полями битвы в этой войне, целью которой является борьба за право на собственный исторический нарратив.
В этой войне участвуют не только элиты национальных государств и союзов, но и представители нетитульных наций, населяющие эти страны, сторонники политических идеологий, находящихся в оппозиции к власти и просто группы людей, с общей идентификацией, или даже без нее.
Например, снос памятников в США был организован сторонниками движения Black Lives Matter (BLM), курды рассматривают историю своего народа как отдельную от историй Турции, Ирака и Ирана, в России "левые" и "монархисты" полярно оценивают роль Ленина, Николая II и многих других фигур в истории страны, неоязычники отрицают "исконность" православной христианской веры для русских, казаки считают себя этносом, а не сословием, сторонники теорий заговора предлагают альтернативное видение исторических процессов - примеров слишком много, чтобы можно было перечислить их все в короткой статье.
С этой точки зрения, проект деколонизации России мало чем отличается от движения BLM. И там, и тут речь идет об одном и том же - праве меньшинств на собственный исторический нарратив. Однако, это не означает, что ответ на этот вызов должен быть таким же, какой последовал в США. Россия - иная цивилизация, а цивилизации тем и отличаются, что на одни и те же исторические вызовы дают разные ответы.
Та ситуация, в которой мир оказался сегодня, стала вызовом как для национальных государств, которые ранее выступали в роли главных субъектов объединяющих идеологий, так и для профессиональных историков. Сам смысл понятия "история" в сегодняшнем мире меняется. Перед ними встают вопросы, которые требуют новых ответов. Кого можно считать субъектом истории, а кого нет? Можно ли лишить права на собственный исторический нарратив по моральным или политическим причинам? Является ли такое лишение прав морально обоснованным? Является ли такое лишение проявлением тоталитаризма, или это обоснованная борьба с врагами государства? Насколько вообще такая полиисторичность нормальна? Достаточно ли переписать историю, чтобы изменить ее, или это объективный процесс, который происходит вне зависимости от того, как его описывают историки из различных культур?
Все эти вопросы не столь новы, как может показаться, но сегодня они звучат особенно остро. В эпоху cancel culture история, в которой живете вы, может неожиданно быть осмеянной как вымысел или тоталитаризм и просто отменена как антиморальная.
2. История как жест и слово
Чтобы ответить на вызовы Войны за историю, следует сначала разобраться с тем, что такое вообще история. Исторический анализ этого понятия показывает, что со времен Геродота оно имело два взаимосвязанных смысла. История понималась как деяние, "дела минувшие" (res gestae), и как рассказ о деяниях, "история минувших дел" (historia rerum gestarum).
Два в одном - жест и слово. Одно без другого невозможно, поскольку мир вообще познается человеком как описание. Что такое мышление? Упрощено говоря, мышление - это операции с системой знаков, которыми человек в собственном сознании замещает объективные события и феномены. В его представлении они могут быть видоизменены, дополнены, соединены по определенным правилам, разделены на части и т.д. Такая способность дает человеку возможность познавать, экспериментировать, фантазировать, творить. Некоторые из этих "мысленных экспериментов" реализуются уже в мире объектов, обращаясь из мечты в конкретный практический метод. Наука и искусство - это ни что иное, как операции со знаками, замещающими внешние феномены. История - это что-то среднее между наукой и искусством, но можно сказать и обратное - она не является в полной мере ни тем, ни другим.
Как жест, история - это событие, но не любое событие, а такое, которое изменяет наше представление о мире и надолго остается в памяти. Исторические события сказываются на жизни народов, поколений, классов и т.д. То есть, история - это жест, который меняет наше описание мира.
Как слово, история - это описание событий. И, как всякое описание, история имеет собственные характеристики, некую внутреннюю логику, которая оказывает влияние на восприятие описываемого события, жеста. Одно и то же знаковое событие может быть представлено в самых разных, вплоть до противоположных, описаниях. История - это не просто описание, а такое, которое отражает социальный мир человека, его систему ценностей. Например, для одних на Украине Россия ведет оборонительную войну против Запада, для других - проводит аморальное военное вторжение в соседнее государство. Эти полярные описания одного и того же события подразумевают разные миры, разные представления о роли России в истории, о демократии, о распаде СССР и т.д. При этом, люди, обитающие в этих полярных мирах могут жить в соседних квартирах, быть гражданами одного государства, работать в одной фирме и.т.п.
Каждый выбирает свою интерпретацию происходящих событий, либо создает собственную. Однако, выбор из имеющихся интерпретаций все менее удовлетворяет современного человека. Именно стремление создать собственное описание происходящего и является подлинным духом нашего времени. Создание собственного описания сегодня не преследует цель отразить события адекватно, оно преследует цель отразить события максимально удобно для себя. Именно этим и объясняется такое огромное количество исторических нарративов сегодня. Мы живем в эпоху, когда создание исторического описания (historia rerum gestarum) является историческим жестом (res gestae).
Основной принцип этой эпохи выражен К.Марксом "философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить". Марксизм - один из примеров того, как описание становится историческим жестом. Он ввел новый исторический субъект - рабочий класс, и пересмотрел все прошлые описания с его позиции. Теперь все события прошлого, настоящего и будущего могли быть истолкованы так, что это будет выгодно представителям рабочего класса. На более абстрактном уровне, это привело к зарождению т.н. исторического сознания, когда человек смотрел на историю не как на судьбу, а как на возможность. Идея прогресса означала постоянное стремление к новым целям и постоянное изменение основ для достижения этих целей. То, что вчера считалось нормальным сегодня должно быть отвергнуто во имя благой цели - всеобщего прогресса.
Сегодня этот принцип широко используют в целях рекламы и пропаганды самые разные социальные группы и индивиды. Цифровые технологии позволили сделать публичными представления меньшинств, которые раньше не имели доступа к средствам массовой информации. В результате человек, способный создать собственную историческую интерпретацию, собственную историю, стал сродни боевику-террористу, способному нанести значительный вред государству и обществу, или ощутимо изменить моральные принципы социума.
3. Драматургия описания: постсоветский нарратив
Как было сказано выше, любое описание имеет собственные характеристики, внутреннюю логику, которые влияют на восприятие описываемых res gestae. Этот аспект оказывается очень важным, потому что сегодня история осмысляется только как описание. Другой смысл понятия "история" исчезает. Под историей понимается теперь только рассказ о деяниях. Этих рассказов так много, и они так противоречивы, что разглядеть за ними реальное событие становится невозможно, да и не нужно. Любое событие можно представить так, чтобы это было выгодно заказчику, кто бы он ни был. При достаточных бюджетах любой бред можно выдать за здравую мысль, а то, что считалось аморальным, преподнести как базовую этическую ценность.
Однако, есть история как наука, и там-то уж все должно быть намного строже и определеннее. Американский историк Хейден Уайт в 1973 году опубликовал книгу "Метаистория", которая показала, что это не так. Даже научно-исторические описания имеют идеологический контекст уже в силу того, что можно назвать жанром или драматургией описания. Его книга является отчетом о формальном анализе классических исторических произведений. В процессе работы у Х.Уайта создалось ощущение, что...
"...Историческое сознание, которым западный человек так гордился с начала XIX века,.. можно рассматривать как специфически западный предрассудок, посредством которого задним числом доказывается предполагаемое превосходство современного индустриального общества". [Уайт Х. - Метаистория, Екатеринбург, 2002 г., 22-23 сс.]
История - это не хронология, пишет Х.Уайт. Хронология - это набор фактов, не имеющий ни начала, ни конца. Историческое описание требует некоторой их жанровой обработки. Одно и то же событие, которое помещается историком в начале исторического описания, в его середине, или конце, значительно меняет акценты в его восприятии. Например, для одних война в Украине началась в 2022 году, для других специальная военная операция на Украине является продолжением Майдана, и даже еще более ранних событий, описывающих расширение НАТО на Восток, а некоторые рассматривают конфликт на Украине как конец однополярного мира. Все три описания подтверждаются историческими событиями, каждая представляет свою историю, свой фактический ряд, свой мир со своими ценностями и ориентирами. В каждой из этих историй февраль 2022 года является историческим событием, но миры, в которых происходит это событие, разные. В них разные роли, разные персонажи и разные факты получают большее или меньшее значение, в результате чего меняется описываемая картина.
Х.Уайт показывает, что любое описание, как бы оно не стремилось к объективности, всегда будет предвзято уже в силу того, что история - это жанр. И как каждый жанр, она имеет внутреннюю драматургию, или тип построения сюжета, которые побуждают историка подбирать и представлять факты под определенным углом. Х.Уайт выделяет четыре таких типа построения: Роман, Трагедия, Комедия и Сатира.
1. Роман - это описание, в котором исторический субъект, кто бы он ни был, представлен героем, который борется со злом и побеждает его.
2. Трагедия повествует о том, как исторический субъект терпит неудачу в борьбе с противостоящими силами, но выносит из этого поражения новое знание о своих реальных возможностях и ограничениях.
3. В Комедии герои сталкиваются, борются, но в конце концов примиряются друг с другом.
4. Наконец, в Сатире герой скорее пленник этого мира, чем его господин, и его история о том, что сознание и воля человека всегда неадекватны задаче преодоления безусловно темной силы смерти - беспощадного врага человека. Сатира это история о том, как человек, думающий, что он герой одного из трех других жанров, вдруг понимает, что это не так, что его представление происходящего совершенно неадекватно реальному положению дел.
Любая история, по Х.Уайту, выстраивается по одному из означенных сюжетов, будь то история России, какой-либо исторической фигуры, или глобального человечества. Однако, поскольку история сегодня - это инструмент идеологии, то она не ограничивается прошлыми событиями. Это история, которая происходит сейчас и будет продолжаться в будущем. Таким образом, драматургия такого исторического повествования будет оказывать влияние и на восприятие событий настоящего и будущего.
Возьмем для примера новейшую историю государств, получивших независимость в результате развала СССР. Все они строятся по более менее одной схеме, которая ближе всего к жанру Романа. Упрощенно ее можно представить так:
Жил был свободный народ, был счастлив, следуя зову сердца, живя в гармонии с окружающей природой и своими традициями. Но вот пришел страшный Дракон в образе Российской Империи (или СССР). Он сломал привычный образ жизни, забрал свободу и заточил народ на десятилетия в рабство. Однако, ему не удалось сломить народный дух, и борцы за свободу в конце концов победили Дракона. Он отступил, но не погиб, а затаился. Тихо сидит он в пещере, зализывая раны, и думая как снова напасть на свободный народ.
В первоначальной версии этого нарратива Дракон был убит и не дышал. Концовка "дописывалась" позже, когда Россия стала развиваться и заявлять себя в качестве мировой державы. Таков мир, в котором видят себя сегодня постсоветские страны.
Почему был выбран именно такой нарратив, а не какой-либо другой? Похоже, что создатели новых наций ориентировались в своем конструировании на эпоху романтического национализма XIX века, который развивался в русле идейного движения романтизма как реакция на диктат наполеоновской Франции, захватившей Западную Европу. Национальные движения в то время черпали энергию из народных эпосов, историй прошлого, особенно тех периодов, когда нация была на пике величия. Для постсоветских стран роль Первой империи, диктовавшей свою волю остальным народам Европы, играл распавшийся Советский Союз.
Однако, если романтизм XIX века был "движением снизу", то в постсоветских республиках он был организован сверху. Нужна была идея, вдохновляющая население, большая часть которого проголосовала на референдуме за сохранение СССР и рассматривала себя частью советского народа, несмотря на несовершенство советской национальной политики. Люди не хотели и боялись перемен. Элиты, обратившись к примерам периода романтизма, презентовали распад как возрождение, как выход из темницы на свежий воздух, что и выразилось в историческом нарративе, схема которого представлена выше. Были учреждены Дни независимости, выстроено новое повествование, и из одного исторического субъекта (СССР) вышло пятнадцать новых.
Новое повествование постсоветских республик было воспринято большинством далеко не сразу, однако со временем население включилось в историю, и ее драматургия стала действовать как императив. Драматургия такого представления требует продолжения новостного ряда в двух возможных направлениях: (1) либо Дракон все-таки залижет раны и снова попробует отнять свободу, (2) либо он совершенно погибнет от ран, полученных в "битве". Очевидно, что новости об успехах России как правопреемницы "Дракона", воспринимались националистами новых государств как угроза уже в силу означенной драматургии нарратива, и наоборот, сообщения о ее неудачах рассматривались как вести о скорой окончательной гибели "Дракона".
Следует добавить, что исторические описания новых национальных государств гармонировали с нарративом Запада, который видел себя победителем в Холодной войне и тоже рассматривал СССР как поверженного Дракона, при этом себя Запад видел в роли главного рыцаря-победителя. До февраля 2022 года он представлял Россию как окончательно убитого Дракона, который уже никогда не восстанет. Во многом это было продиктовано инерцией. Драматургия такого исторического повествования формирует ожидания от новостей в СМИ о России. Появление сообщений о начале военных действий на Украине совершенно в такой нарратив не вписывается. Мертвый Дракон должен лежать, разлагаясь, как остов кита в фильме "Левиафан", вместо этого он вдруг начинает громкую военную операцию.
СВО сломала драматургию исторического повествования Запада, обратив Роман в Сатиру. Вдруг оказалось, что прежняя история о безусловной победе в Холодной войне была ошибочной, что Россия не разложилась, а претендует на право защищать свои интересы, свое видение мира и свою роль в истории. После стольких лет пребывания в одной истории резкий переход в другую осуществить не так просто. Этого не дают сделать силы инерции. На Западе только с июня 2022 года начали появляться первые публикации с предположениями об ошибочности западного дискурса о России. И до сих пор западные СМИ не перестроили свой нарратив, стараясь представить происходящее как "добивание Дракона". Сначала последовали множественные санкции, а теперь запущен проект деколонизации как попытка расчленить Россию на субъекты.
Характерно, что попытка эта представляет собой внедрение альтернативного исторического описания и создание новых исторических субъектов - республик, входящих в состав Российской Федерации. То есть, это усиление вызова, который встает не только перед Россией, но перед всем миром уже в силу требований времени. Запад просто добавляет в этот вызов собственные представления и ожидания, срисовывая историческое повествование для потенциальных исторических субъектов с нарратива бывших республик СССР. Правда, для субъектов РФ предлагается смотреть как на Дракона уже не на СССР, а на Российскую Федерацию. Однако, России, так или иначе, рано или поздно придется отвечать на этот новый вызов, потому что, повторюсь, он продиктован не столько противостоянием с Западом, сколько самим духом времени. Мир вошел в полиисторический период.
4. Всемирная история и два типа глобального субъекта
Множественность исторических описаний существовала всегда. Уже Геродот понимал историю как собственные наблюдения плюс истории, слухи, сведения, полученные от других людей [см. Кассен Б. - Лексикон непереводимостей, т.2, Дух i Лiтера, 2017 г., 198 с.] При этом истории, написанные разными людьми в разное время в разных государствах, могли противоречить друг другу, но в этом не было проблемы, если каждой истории соответствовал свой исторический субъект.
Если же субъект истории един, такой как "человечество" или "глобальное сообщество", то множественность несоответствующих друг другу нарративов становится проблемой, и возникает желание свести их в единое повествование. Первые попытки создания единой истории обнаруживаются еще во II в. до н.э. у античного историка Полибия. Его "Всеобщая история" писалась в период, когда Римская империя объединила все Средиземноморье, и потому целевая причина всех событий в мире, по мнению автора, стала едина.
«Раньше события на земле совершались как бы разрозненно, ибо каждое из них имело своё особое место, особые цели и конец. Начиная же с этого времени история становится как бы одним целым, события Италии и Ливии переплетаются с азиатскими и эллинскими, и все сводятся к одному концу.» [Полибий - Всеобщая история, Кн.I:3]
Однако, Империя пала, и лишь спустя много веков представление о всемирной истории стало оформляться вновь. К. Ясперс связывал такой взгляд с христианским видением истории, как направляемой единым Богом Творцом, перед которым несут моральную ответственность все люди в мире. [см. К.Ясперс - Духовная ситуация времени]
Например, в XVIII веке Джамбаттиста Вико в своем труде "Основания новой науки об общей природе наций" обратил внимание на общие идеи, возникающие у народов, не имевших контактов друг с другом. Все потому, делает вывод Дж. Вико, что субъект у истории один - Божественное провидение, которое действует через человека, через здравый смысл.
Позже Гегель Г.В.Ф. будет говорить об Абсолютном духе как единственном субъекте истории, но его единство остается сокрытым от непросвещенного взора. Его проявления в мире фактов полны противоречий. Романтический национализм оказал влияние и на Гегеля, и он рассматривал государства как способ самовыражения Абсолютного духа. Противоречия и конфликты - это двигатель прогресса, считает Гегель. Ничего удивительного в различных описаниях нет - это "мотор истории" заставляющий двигаться ее вперед. Позже К. Маркс сделает материалистическое описание всемирной истории, заменив Абсолютный дух на историческую необходимость, и представив ее как борьбу классов, которая должна привести человечество к новой формации - коммунизму.
Во времена СССР мир был двуполярным, что вполне соответствовало гегелевскому представлению об историческом прогрессе. СССР представлял собой тезис, Запад - антитезис, их противоречие двигало историю по пути прогресса. В конечном итоге это противоречие должно быть "снято" в некотором синтезе этих двух идей.
Однако, первое время после Холодной войны речь шла совсем не о синтезе, а о простом уничтожении одной из альтернатив. Европу можно было бы рассматривать как синтез левых и либеральных идей, но с распадом СССР, США усилили влияние по всему миру и в особенности в Европе. Глобальный мир начал развиваться в соответствии с идеологией американской либеральной демократии, и никакой альтернативы этому не было видно. Мир стал однополярным, с единым Центром, Полупериферией и совсем отдаленной Периферией, представленной странами третьего мира.
Впрочем, сама западная демократия представлялась как саморегулирующаяся система противоречий. Формой культурного выражения глобального проекта Запада стал постмодернизм, идеализировавший абсолютную индивидуализацию общества. Каждый индивид был волен выбирать любую интерпретацию истории, либо пользуясь готовыми версиями, либо создавая свою. Противоречие перестало выполнять роль "мотора истории", тотальное разделение, которое стало ощущаться в мире, все больше рассматривалось как новая нормальность, новое стабильное состояние, новый синтез. Однако, постмодернизм требовал большего. Он требовал включения в эту нормальность психических отклонений, девиантного поведения, радикализма - все, что вы не принимаете, должно иметь право на существование. Для либеральной демократии постмодернизм стал невыносим, потому что он требовал включения в норму не только ЛГБТ, но белых гетеросексуалов, исламских радикалов, путинской России, коммунистического Китая и т.д. Постмодернизм стал недостижимым идеалом и целью, к которой стремился Запад, подобно тому как коммунизм был идеалом и целью для СССР.
Постмодернизм категорически отвергал любые метанарративы, отдавая предпочтения персональным историям, удобным для индивида. Либеральная демократия обладает свойствами метанарратива и потому вступает в противоречие с постмодернизмом. Формально она проповедует свободу индивидуальности, но по факту работает как репрессивная идеология, которая допускает только заранее определенный спектр проявлений индивидуальности, который она способна коммерциализировать с выгодой для себя. Остальные формы отбрасываются как неистинные, архаичные, варварские, людоедские, аморальные и прочее. Почему ЛГБТ-меньшинство допускается как исторический субъект, а исламские страны, Китай и Россия не принимаются? С точки зрения либеральной демократии вопрос звучит странно, но в перспективе постмодернизма он абсолютно логичен.
Глобальная экономическая система и массовое внедрение цифровых средств коммуникации требовали постмодернистского подхода, а однополярный мир формировался в соответствии с идеалами либеральной демократии.
Реакцией на такое несоответствие стала заявленная альтернатива многополярного мира. Как и либеральная демократия, многополярный мир является нарративом глобального сообщества, обе идеологии вписываются в постмодернистский дискурс. Однако есть и отличия. Либеральная демократия признает наличие других исторических описаний, но только в том случае, если с ними возможен компромисс. Субъектами многополярного мира являются принципиально разные, несовместимые исторические мироописания. Либеральная демократия является консенсуальной (от слова консенсус), а многополярность подразумевает диссенсуальную модель демократии.
Либеральная демократия - это одно большое "мы", а многополярность это мир, построенный на отношениях "мы-они". Консенсуальная демократия рассматривает противостояние как конкуренцию, как соревнование, а диссенсуальная - как антагонизм, как вражду. Глобальный нарратив либеральной демократии схож с представлениями о едином историческом субъекте Полибия, или Дж. Вико. Многополярная диссенсуальная демократия рассматривает единство глобального исторического субъекта только в потенции, в реальной политике и этике она исходит из кардинальных противоречий, которые дают энергию движения на пути прогресса, что ближе к представлению о глобальном историческом субъекте Г.В.Ф.Гегеля, А.Тойнби, или С.Хантингтона.
5. Полиисторичность и ячейки Бенара
Не стоит думать, что разделенность, которую сегодня переживает мир, является временным явлением. Возможно, что временным был как раз однополярный мир, который проявил себя как неустойчивая система. Глобальный социум слишком широк и существует в слишком разных условиях, чтобы ожидать от него внутреннего единства. Глобальное общество объединено цифровыми технологиями, но и они по своей природе связаны с понятием дискретности, разделенности, индивидуальности, мозаичности.
Эта фрагментарность глобального исторического субъекта отражена в теории цивилизаций. Мир разделен на множество отдельных областей, каждая из которых считает себя центром. Эти цивилизации являются антагонистами и никогда не смогут принять ценности другой цивилизации в полной мере. Речь может идти только о торговле и обмене идеями. Однако, эта разделенная система и есть единый исторический субъект, и попытки привести его к единству структурированному по принципу центр-полупериферия-периферия обречены на неудачу.
В природе есть пример аналогичной разделенности единого процесса - ячейки Бенара. Здесь можно посмотреть поясняющее видео об этом феномене. Например, они возникают в слое синтетического масла, покрывающем поверхность подогреваемой снизу емкости с водой.
Ячейки Бенара разделяют единый конвекционный поток на множество отдельных, «индивидуальных» конвекционных потоков. Каждая ячейка самостоятельна и отграничена от других, каждая имеет свой центр, полупериферию и периферию, в каждой ячейке время течет по-своему, однако, все они являются одним и тем же потоком.
Ячейки Бенара можно встретить и на Солнце. Ее конвективная зона так же представляет собой слой, в котором энергия передается от центра к поверхности, разбиваясь на ячейки Бенара.
Характерно, что ячейки Бенара возникают с целью ускорить процесс переходя энергии из одного слоя в другой. Возможно, что, по аналогии с этим, разделение социума так же продиктовано ускорением информационного обмена в глобальном обществе. Впрочем, даже если такой связи нет, пример с ячейками Бенара позволяет на уровне аналогии с природным процессом показать, как единый исторический процесс может быть разделен на множество отдельных и противостоящих друг другу подпроцессов.
Период полиисторичности, в который мы входим, выглядит как переход глобального общества в условную конвективную зону, проходя через которую историческое время разделяется на множество отдельных нарративов.
Развитие цифровых технологий обеспечивает экономический базис для деления всех обществ на индивидуальные исторические описания. В этом смысле проект деколонизации представляет собой вызов не как идеологическая атака Запада, а как частный случай глобальный вызова для всех обществ мира.
Подробнее о роли цифровых технологий в современном социуме, читайте в другой моей статье "МАТРИЦА ИМЕЕТ ТЕБЯ: ОБРАТНАЯ СТОРОНА КОДА."
Разделенность - это ключевое слово нового периода полиисторизма. США переживает крайнюю поляризацию республиканцев и демократов по ключевым вопросам. Борьба за отделение штатов, рост латиноамерикаского населения, переоценка ценностей в рамках движений BLM и ЛГБТ - все это знаки полиисторического времени. Европа тоже переживает разделенность. Брексит, рост популярности антиглобалистских настроений и радикальных партий, европейский исламизм - все это так же являет собой признак эпохи. Китай выглядит на этом фоне наиболее сплоченно, однако, возможно это впечатление связано с недостаточным знанием политических процессов в этой стране. Например, китаевед Николай Вавилов отмечает политическое разделение между политической группой Комсомола и группой Си Цзиньпина.
6. Не конец истории, а ее разветвление
Сегодня очевидно, что ожидания конца истории, выраженные Ф.Фукуямой, не оправдались. История не закончилась, а разветвилась. Мы вступили в полиисторический период, который, возможно, откроет новые перспективы для будущей мировой истории. Ключевой вызов, который несет с собой новый исторический период - это тотальная разделенность. Разделяются цивилизации, коллективы и даже индивиды.
Например, Марвин Мински в своей книге «Эмоциональная машина» (The Emotion Machine) считает, что восприятие человеком себя как единой неделимой субстанции (single-self concept) есть лишь упрощенное описание разрозненных «Я-моделей» (self-models), представляющих многочисленные, синхронно сосуществующие репрезентации нашего «Я», описывающие наши особенности в самых разных отношениях: как партнера по бизнесу, как человека, который любит заниматься исследованиями, как единственного обладателя уникальной коллекции ценностей, как члена семьи, как человека, вовлеченного в любовную связь, как человека, ощущающего боль в колене и т.д.
Человек, согласно М.Мински, всегда воспринимает и понимает мир различными способами, и постоянно в процессе деятельности сменяет их, один на другой, что увеличивает его способность к выходу из проблематичных ситуаций.
«Если вы «понимаете» что-то только одним способом, - пишет Мински М., - вы едва ли понимаете это вообще. Тогда, если что-то пойдет не так, у вас просто не будет запасных путей выхода. Но когда вы представляете что-то несколькими способами, то, когда один из них не срабатывает, вы можете переключиться на другой – пока не найдете тот, который подойдет для решения вашей проблемы. То же происходит и когда вы сталкиваетесь с проблемой нового типа: если вы знаете только одну технику, вы окажетесь в тупике, когда этот метод не сработает. Но если у вас есть несколько способов подойти к ее решению, то столкнувшись с проблемой, вы сможете переключиться на другую технику».
От нас зависит, будем ли мы воспринимать эту разделенность как что-то нежелательное, или как требование новой эпохи, под которое нужно как можно скорее перестраивать систему отношений в мире, государственную систему, переосмыслять ее в терминах национальных традиций и т.д. От того, как та или иная цивилизация ответит на этот вызов, будет зависеть и ее положение в новом мире.