Трепетная и ранимая Хатидже-султан стала превращаться в яростную фурию в начале 3 сезона. Узнав, что Ибрагим изменяет ей с паршивой калфой, Госпожа слетела с катушек. Хюррем хорошо запомнила ее истерику во время давнего распивания щербета на балконе по поводу того, что она — династия, а они (Хюррем и Махидевран) — обычные рабыни. И что ей Ибрагим изменять не будет.
Когда-то очень давно реальность Хюррем разлетелась на 1000 осколков, поэтому и разбить чужую ей ничего не стоило. Впрочем, у нее не было цели сделать подлянку золовке лично. "Лес рубят — щепки летят". Хюррем боролась не с Хатидже, а с Ибрагимом. И не она начала эту борьбу не на жизнь, а на смерть.
Именно от хасеки Хатидже узнала, что Паргали ей неверен. Несчастная султанша была подкошена этим. Видимо, заветы покойной мамы придали ей некую крепость. Она поехала к Нигяр, чтобы своими глазами увидеть соперницу, в доме которой испытала двойной шок — ведь она и представить себе не могла, какую змею они пригрели всей семьей. Посадила подлую калфу под замок, устроила допрос мужу и очную ставку с изменщицей.
Но Ибрагим, понимая, что висит на волоске, пошел в рукопашную. Он знал, что легким испугом не отделаться и, подобно, пламенным борцам за свободу всех времен и народов, плюнул в лицо поработителям (в лице Хатидже), не склонив гордой головы. Паргали дал показания против себя в первую очередь, чтобы еще раз унизить жену, посмевшую когда-то обозвать его рабом. Ведь он признался в измене в присутствии Нигяр, а это не могло не ранить Хатидже.
Именно этим финтом Ибрагим выбил эмоционально нестабильную женушку из колеи. Будучи убежденной династийщицей, она не ожидала такого поведения от проштрафившегося раба и, соответственно, не смогла правильно среагировать на это заявление. Паргали же таким образом резко спустил ее с династийных небес на грешную землю, сосредоточив внимание благородной истерички на результаты, которых она добилась, выведя его на чистую воду. Его ожидала казнь.
Хатидже затаилась. В ее некрепкой душе шла ожесточенная борьба между любовью к изменщику-мужу и чувством династийного достоинства. Победило второе. Покрывать неверного раба, пусть и собственного мужа, у нее не хватило сил. Покойная маменька была бы недовольна! И Хатидже доложила обо всем султану.
Сделала она это не столько из мести Ибрагиму, которого любила до невменяемости, сколько из синдрома "хорошей девочки", ну и собственной инфантильности. Она банально не знала, что делать с влюбленными голубками, ожидающими ребенка, дальше. Хатидже недаром была самой любимой сестрой султана: она как никто верила, в красивый постулат, что падишах — тень бога на земле. Вот и пошла к нему за высшим судом.
Боженька впутываться в семейную драму отказался, понимая, что сестренка казнь мужа не перенесет, а империи в период подготовки к войне вовсе ни к чему смена великого визиря. Ну и другом ему был этот самый изменщик. Даже больше, чем другом, если присмотреться внимательнее.
За долгие два года отсутствия паши в Стамбуле, Хатидже упокоилась и поняла, как сильно привязана к супругу. Мне кажется, именно в этот период она как нельзя ближе была к освобождению от династийного дурмана и деструктивных установок, вбитых в голову покойной Валиде. Когда Ибрагим возвращается из похода, Хатидже уже не важно, что у него была многолетняя связь с Нигяр и даже ребенок от нее. В своих мечтах она со всей страстью бросается в объятия присмиревшего мужа. В реальности отстраняется с холодным видом (а давай, типа я — Шах).
Хатидже побоялась дать волю огню желания в своей душе, а ведь это могло многое изменить в их отношениях с Ибрагимом. Конечно, она не предполагала, что жизнь любимого мужа катится к закату, но она знала, что никто не бессмертен. Слабые призывы Гюльфем забить на все и наслаждаться жизнью, не были услышаны султаншей, а ведь подруга дело говорила. Не загоняйся сестра султана по любому поводу, прожила куда более долгую и счастливую жизнь. Но Хатидже могла действовать только в рамках негласного этикета династии, заплыв за буйки которого вызывал в ней священный ужас. В данном случае "этикет" не позволял ей отдаться страсти с любимым человеком, который коряво, но все-таки пытался изобразить раскаяние.
Мне кажется, главная проблема Хатидже, основная причина ее неврозов, страхов и депрессий — постоянное осознание гнета ответственности перед династией. Она — единственная среди сестер, кто безоглядно и наивно верил в сакральность статуса своей семьи. Даже Сулейман понимал, что гарант действия громких титулов "Тень Аллаха", "Повелитель семи стихий" и "Властелин мира" — ударная сила янычарского корпуса, а не осознанность его подданных (которые то и дело устраивали бунты и часто были недовольны его политикой).
Хатидже была наивна и тугодумна. Ее уму не хватало гибкости, а инфантилизм и искусственно привитая династийная спесь еще сильнее тормозили ее способность адекватно оценивать ситуацию. Поэтому своеобразной тактикой поведения султанши был отказ от следования своим желаниям и выжидательная позиция (желательно на ложе болезни с предварительной попыткой отравления). До слабого негибкого ума султанши не доходило, что с Ибрагимом так нельзя. Она так и не поняла, за что он на нее обиделся.
Неизвестно, сколько бы продолжался игнор (в том числе и в вопросе супружеских отношений, которые являются важной частью отношений мужчины и женщины в целом, и крайне важны для первых), если бы мудрая Гюльфем не сказала прямо, что паша снова пойдет налево. Вот тут-то Хатидже каким-то непостижимым образом поняла, что перегнула палку.
После бурного выяснения отношений, окончившихся не менее бурным с*ксом прямо на полу, по логике, султанша, получившая наконец разрядку во всех планах с любимым мужем у пылающего камина, должна была успокоиться с идей мести Хюррем. С пашой она помирилась, султан вовсю хальветится с Фирузе, хасеки воет от душевной боли в треклятых покоях Валиде — чего же боле? План выполнен и перевыполнен! Но Хатидже не успокаивается и с изяществом бегемота продолжает мстить Хюррем. Где логика? Ну несмотря на то, что логика в поступках Хатидже чаще отсутствует, тут она есть.
Все просто: султанша таким образом демонстрирует преданность мужу, которого нехило подставила, вынеся сор из избы. Толку от ее попыток защитить Ибрагима — один вред! Адекватных помощников — ноль. В плане умственных способностей в сравнении с Хюррем — что перепелка против ворона. Зато сколько шума и пафоса! (Резонером выступает, разумеется, Махидевран, которой Хатидже не догадывается раз... миллион приказать держать рот на замке).
Словно презент в знак извинения за донос султану, Хатидже преподносит Ибрагиму новость о Фирузе, которую тот сразу берет под свою опеку. Увы, не страдающая сильным интеллектом султанша не сделала правильных выводов из своих отношений с рабынями: так и не поняла, что большинство из них почуяв волю, начинают кусать руку, которая их кормит. Плюс далеко не все рабыни осознанные и безопасные.
В случае с Фирузе они с супругом наступили на те же грабли, что с Садыкой. Конечно, персиянка была просто ниндзя и Штирлиц в одной флаконе, и вычислить ее, не обладая специальными знаниями, просто нереально, и бла-бла-бла... А знаете, что я скажу вам? Надо было лучше ее в хаммаме осматривать! В самое интимное место не забыли заглянуть, а вшей не проверили?
Учитывая, что рыльце у великого визиря было в пуху по самое некуда (и не только в связи с изменой но и величанием себя султаном), организовывая очередную интригу против такого опасного противника, как Хюррем, надо было быть филигранно осторожными и отправлять в покои повелителя сто раз проверенную женщину! О Фирузе было известно крайне мало, хотя цель подкладывания ее в постель султана была не только в том, чтобы изгнать оттуда Хюррем, но и иметь через нее доступ к падишаху. А откуда гарантии, что Фирузе не оказалась бы Хюррем 2.0?
Но Хатидже додуматься до этого не смогла бы (когда госпожа долго думала, она уставала и становилась раздражительной), а Ибрагим не стал изменять своим принципам и по-прежнему считал женщин промежуточным видом между человеком и животным. В общем, не умно они подошли к решению вопроса по устранению Хюррем.
Впрочем, это объединение вокруг общей цели позволило супругам преодолеть тяжелый кризис в отношениях. Ибрагим был доволен энергичностью, с которой его трепетная супруга строила козни Хюррем, демонстрируя свою любовь и преданность. Это, определенно, тешило его самолюбие.
Но и усыпляло бдительность. По хорошему, Хатидже следовало сказать тоже самое, что Махидевран: "Госпожа, держитесь от этой женщины подальше".
Могла ли Хатидже как-то защитить своего мужа? Я считаю, что не могла. Она в упор не понимала, какие страсти и страхи раздирали душу великого визиря. Он, как и любой, нуждался в благоразумном совете. Как раз жена могла осторожно подводить Паргали к мысли, что формат его отношений с султаном изменился после женитьбы того на Хюррем, что поддержка исключительно Мустафы в свете этого события — опасный ход.
Увы, Хатидже слишком застряла на идее мести золовке, воскрешению былых устоев гарема и страхе потерять Ибрагима. В итоге вместо помощи, она еще больше топила его.