Философия, эзотерика и метафизика пока отдыхают. Есть большие сомнения по их поводу – как бы они все не оказались хроническим заворотом мозгов, при ближайшем-то рассмотрении. Мы пойдем другим путем. Наглядным и доступным.
Начнем с того, что непосредственно видно – с пяти букв, составленных неактивируемыми разверткой зернами люминофора посреди ярко светящегося остального поля. И сделаем для наглядности это слово вот таким:
Будда
Теперь его можно немного поизучать. На мониторе с шагом зерна 0,15 (это примерно 1/6 мм) сами эти черные точки, из которых буквы состоят, невооруженным глазом не видны. Поэтому оставим их пока в покое. Сосредоточимся на буквах.
Ни в одной из них, взятой по отдельности, пока ничего священного нету – ни в букве Б, ни в букве У, ни в букве А. И те же самые буквы, кстати, встречаются – в разных сочетаниях – и в прочих словах, и ничем при этом особо не выделяются. То есть в каждой из них, как ни ищи, нет ничего, кроме визуального изображения того или иного звука (звуки сами по себе тоже ничего священного, вроде, не излучают – поэтому, чтоб не распыляться, сосредоточимся именно на буквах священного для каждого истинного буддиста слова). Буквы как буквы, и на их место можно подставить любые другие; т.е. если буквы любого «божественного» слова или имени составить вместе, в реальности БЕЗ наблюдателя будет все то же самое, нейтральное по смыслу – просто несколько значков рядом друг с другом на экране ума.
Вопрос. Начинается вся эта смысловая нагрузка – когда?
Допустим всё это – знаки твоего алфавита, и сами буквы-звуки тебе знакомы и известны. И ты умеешь их вместе прочитать. Получаем совокупность звуков. Если ты заранее не знаешь, что это все вместе должно значить, – для тебя это просто слово, звучащее или написанное. Оно для тебя не значит ничего абсолютно, ни плохого, ни хорошего, ни святого, ни съедобного – вообще ничего.
Другое дело, когда то или иное слово начинает быть связано с неким образом. Тогда да. «Осмысленное» слово – будит чувства и вызывает эмоции. И даже как бы требует к себе определенных действий, типа поклонения или защиты от посягательств иноверцев. Хотя для чужого постороннего папуаса остается просто такой же тарабарщиной, как и прочие слова твоего языка.
То есть тут вопрос случая: в принципе, то же слово могло бы обозначать что-то нейтральное, или отвратительное. А высокий смысл мог бы передаваться каким-то другим сочетанием значков. Как у того же папуаса, который самое для него священное обозначает для себя какими-нибудь свистами и щелчками.
Получается, смысл не в звучании и не в написании – ни отдельных звуков/букв, ни слова в целом, ни составленного из этих слов того или иного выражения. То есть он (смысл) привносится, и как бы на слово или фразу накладывается. Так?
Вопрос тогда – кем привносится и накладывается.
Читателем-слушателем, который заранее обучен именно такой смысл с данной комбинацией символов связывать. Правильно?
А где этот читатель-слушатель-говоритель – весь этот святой и высокий смысл держит, прежде чем его привнести и наложить?
Где-то во внешней к его телу действительности? И оттуда берет, и уже словом выражает? Тогда в чем конкретно это снаружи хранится – в дупле, под камешком, на стенке нарисованным? Может, в некоей статуе, иконе или форме пагоды?
Правильно, это все тоже символы. Типа, знаки и буквы, только естественного происхождения или рукотворные. И для кого-то этот конкретный дуб – символ плодородия, для кого-то – земная ипостась какого-нибудь Ярилы, а еще для кого-то – будущий окладной венец для баньки.
Получается, весь смысл – и святой и прочий – в голове. Там живет и пылает священный образ, а также существует значение (смысл) этого образа, чтоб мы знали, что именно это тут пылает и живет.
То есть. Еще раз. Образ, со всей его смысловой нагрузкой, существует в уме, и только потом с тем или иным внешним символом связывается, с каким традиция велит. С образом в уме, вроде, ясно – тоже знак, просто существующий не «снаружи», а «внутри».
А любой знак, мы же договорились, – случаен по происхождению, имеет служебную функцию, и нужен для отображения некоего смысла. И сам этот смысл, в котором вся и соль, – получается, существует тоже в голове зрителя-читателя. В его, то есть, собственном уме.
Метафизики всякие (ну, как кажется со стороны) занимаются вопросом типа «какому наружному смыслу соответствует этот смысл, который у меня в башке заметен? И как мне к этому наружному, настоящему, смыслу приникнуть?». Но, поскольку «наружное» и «внутреннее» – это такие же образы в том же уме, как и вся прочая его начинка, мы с вами в эту сторону не пойдем.
Чего бы там, вне ума, такого исходного ни существовало, или не существовало, лично мне оно никак иначе недоступно – только как знак или образ в уме, имеющий для меня некое значение, несущий лично для меня некий смысл. И только в этой моей голове. Потому что все, низкое и высокое, где бы оно изначально ни пребывало, я вижу именно посредством этой своей головы, и никак иначе. Умом, то есть, вот этим своим небольшим. И идея о внешнем смысле, а также само вот это «мне», «приникнуть», «к нему» и т.д. – ровно такие же образы-знаки, в том же самом уме происходящие.
То есть, как ты ни изворачивай мозг, никакого смысла, кроме того, что в самом уме, не увидишь.
И вот интересно – а в уме этот смысл сам заводится? Или привносится из другого ума?
И из чего он, тем или иным образом «заведшись», состоит? Как бы из мысли, вроде больше не из чего. Ну, в уме-то. Верно?
Тогда последний вопрос. Чему же именно мы, правоверные буддисты, поклоняемся-то на самом деле?
На сегодня это все дурацкие вопросы. Предлагаемая тема для самостоятельного исследования – «где хранится и чем является читатель вот этих букв».