Письма кн. Д. И. Долгорукого к брату Михаилу-Рафаилу Ивановичу Долгорукому
(Михаил-Рафаил Иванович (13.05.1801-24.08.1826), старший секретарь русской миссии в Италии. Умер во Флоренции от "быстрого поражения легких, причиненного внутренним употреблением едких составов против угрей и прыщей, покрывавших его лицо. Так погиб, преждевременно человек, которому следовало занимать видное место в обществе и по уму, и по светской его любезности", - замечал граф Бутурлин)
6 февраля 1826 года
Все вошло в колею, мой добрый друг. Новое, но спокойное и подробное объяснение, восстановило меня в правах на доверие тех, кто хотел лишить меня его.
Благодарю тебя за письмо и за твои советы, но твоя цитата кажется мне совсем неудачной, потому что бывают случаи, когда невозможно войти в соглашение ни с людьми, ни с обстоятельствами. Я знаю свет, замечаю его недочеты и охотно прощаю их ему, но нельзя со всем мириться.
Настойчивость в убеждениях, в известные минуты является средством поддержать свои права и желания; молчанием, правда, можно много выиграть, но еще большего можно достичь твердостью характера. Одним словом, я доволен своим поведением, потому что оно неизменно приводило меня к желанной цели, и, повторяю, все вошло в свою колею.
Посылаю тебе московские письма, они странно ничтожны при тех обстоятельствах, среди которых мы живем. Дело идет не о постоянном проявлении взаимных наших чувств: нужно заимствовать в самом жизненном движении, в любопытных и полезных отношениях, и я нахожу, что Антонине (сестра братьев Долгоруковых) следовало бы потрудиться сообщить нам все происходящее в Москве при таких странных и замечательных обстоятельствах.
Одним словом, все это могло бы быть гораздо лучше, чем оно есть на самом деле.
Сегодня я вернулся в четыре часа утра с бала французского посланника (?). Там были чудесные маски. Две Марии Стюарт, одна еще наследницей, другая шотландской королевой.
Леди Даус была великолепна в платье этих времен английской истории. Была Агнесса Сорель - мадам Сент-Олэр (?); ей можно было дать двадцать лет. Очаровательна! Французский рыцарь, с девизом "Она одна", и в высшей степени красивые греческие костюмы.
Наконец то мы дожили до последнего дня масленицы, и завтра жизнь пойдет тихо, правильно и уныло. Я до Пасхи запрусь в свою берлогу и буду выходить только для того, чтобы послушать божественные звуки чудного "miserere".
Во всех отношениях я считаю, что это последняя зима, которую я провожу в Риме, и, не обращаясь больше к С. (Д. П. Северин), которого я считаю ничем иным, как ловким и жестоким дельцом, я направлюсь к своей цели более верными путями.
Вчера я читал твой доклад Италинскому (Андрей Яковлевич). Старик ничего мне не сказал; он перебирал старые бумаги, и только повторял: - умер, умер, умер!.. делая длинные промежутки между каждым восклицанием. Все мы посещаем балы и театральный представления, и ты мог бы делать то же самое, не предаваясь обществу всецело. Прощай, дорогой Друг, аккуратно извещай меня о получении моих писем и люби того, кто всегда тебя любит.
Вторник.
Очень благодарен за письмо, дорогой мой друг. В нем есть подробности, более или менее любопытные для меня. Можно было предвидеть историю бедной Аннет (?). Англия вышла из берегов; материк наводнён англичанами без имени, без положения, без состояния, путешествующими для того, чтобы подышать свежим воздухом и над всеми насмехаться.
Прекрасный урок для мадам В. (?), так глубоко погрузившейся в интриги! Ты спрашиваешь меня, что это за туманный образ действий. Так вот! она хотела убедить мадам де Мену (?) в том, что ты был влюблен в Аннет, но что она и не подозревала этого, но ты все-таки виделся с ней; а она всеми силами старалась устроить вам свидание наедине.
Твоя служба у Италинского все объясняет; он был очень доволен, но когда я сказал ему, что Румянцев (здесь Николай Петрович) умер, - Кто вам написал? - спросил он меня: - Брат. - А почему же он мне ничего не сказал?
Таков старик! он все хочет знать, и все из первых рук. Все-таки ты мог бы как-нибудь написать ему в отдельном письме все более значительные новости; это доставит ему удовольствие. Сегодня утром я пошлю Демидову пропуск для Орлова, и прошу тебя не упустить такого прекрасного случая, чтобы переслать мне книги Макиавелли, Челлини (Бенвенуто) и т. д.
Умоляю, никогда не присылайте мне ничего через Пиапите (?), потому что получить их через государственную таможню все равно, что вычерпать море ковшом.
Пожалуйста, пришли мне с ним же (Орловым) еще рукопись нашей бабки (Натальи Борисовны Долгоруковой?). Ты просишь у меня мой портрет, добрый друг; тот ли, о котором я говорил кузине? Тот самый, который должен быть перед глазами у "Пери"?
Ах, Мишель, ты требуешь слишком большой жертвы; он уже упакован, но к весне я обещаю прислать тебе чудное изображение моей особы, и если ты скажешь мне, в какой позе ты хочешь видеть меня, - так и будет сделано.
Слухи, касающиеся госпожи де Мену, совершенно ложны. Она все еще любит своего еврея и не знает, как от него избавиться. Сначала он сопровождал ее повсюду, но все иностранное общество Рима так неодобрительно смотрело на это, что этого жидка никто не хотел принимать, и чудной парочке пришлось вести себя осмотрительнее.
После того, как мы ближе узнали госпожу К., почти прославившуюся своим умом, и госпожу де Сент-Олэр, это чудо любезности, госпожа де Мену кажется нам самой обыкновенной женщиной! Госпожа де Сент-Олэр чувствует очень глубоко, но ловко прячет это в сиянии своего дивного ума; она очень глубокий человек, страстно любит немецкий язык и сама написала предисловие, или вернее, разбор "Фауста"!
Перевод, написанный ее мужем (?), был издан в Париже и имел всемирный успех. В Париже их общество состоит из самых известных писателей. Ламартин обязан ей своими первыми успехами, потому что в ее гостиной он читал свои первые стихи. Зато он и оказал ей самую трогательную признательность, доказательства которой я видел в некоторых его письмах.
Между прочим, находка для моего драгоценного собрания подписей. Итак, г-жа де Сент-Олэр, во время своего пребывания в Риме отличила меня среди других; мы с ней беседовали о Библии, и она допустила такую откровенность, которую я вполне оценил.
Она очень религиозна. Иногда мы беседуем о бренности всех вещей.
- Все проходит! Да, все проходит! - сказал я ей как то раз, увлеченный или, скорее, согретый разговором с ней, - все сглаживается в памяти людей. И часто, что нам остается от затерявшейся в вечности минуты?
- Ничего! Не нужно так думать, - отвечала мне эта прелестная женщина.
Все проходит, потому что не все исходит из святых источников! Конечно, ни шум карнавала, ни суета сего мира не бессмертны, но часы, проведенные в задушевной беседе, когда душа раскрывается без боязни, без недоверия, эти часы бессмертны в памяти людей.
Я так пространно говорю с тобой об этой женщине, для того, чтобы ты имел о ней какое-нибудь представление, так как впоследствии ты увидишь ее во Флоренции. Кроме того у тебя будет общество француженки, и от этого ни свет ничего не потеряет, ни дьявол ничего не выиграет.
Теперь прошу тебя об одном: не предполагай, что я влюблен, потому что, и, не будучи влюбленным, можно отлично разговаривать друг с другом. Одно время мы были в ссоре с г-жой Сент-Олэр, так как я позволил себе в ее присутствии оскорбить женщину. Она при всех горячо упрекала меня, и с тех пор ее отношение ко мне заметно изменилось.
После этого я не менее уважаю ее и восхищаюсь ею. Успех у такой милой и известной женщины льстит моему самолюбию. Гагарин (Григорий Иванович) болен и в очень плохом настроении духа. А что ты скажешь об обещаниях Муравьевых? Какая глупость!
Я не получаю больше писем из Лозанны и кажется просьба о них не имеет и не будет иметь никаких последствий. Это меня ужасно беспокоит. Это опрокидывает вверх дном все мои планы, сердит и приводит меня в очень дурное расположение духа.
Вчера я написал "Пери", этому ангелу, которого я ставлю выше всех Святых в свете. Буду поменьше говорить об этом! Прощай, от души целую тебя. Почтительно кланяюсь г-же Лотц. Она очень любезная особа, эта ваша флорентийская жемчужина.
Я нисколько не отрекаюсь от письма Мэстра (?), потому что теперь, когда обстоятельства настолько изменились, миновала опасность, что его мне вручили. Петру (один из братьев Долгоруковых) кланяюсь рабски!
***
Дорогой, прекрасный друг. Я получил твое письмо №16, прочел все твои жалобы относительно того общества, которое ты посещаешь и которое за всё твое усердие выказывает тебе так мало признательности. Помочь этому можно различными способами.
Я знаю обеих матрон: они способны на все то, о чем ты пишешь мне. Г-жа В. (?) положительно невыносимая женщина и ей очень трудно понравиться, если не соглашаться с ней во всем.
Что касается гр. Б. (?), то ее поведение огорчает меня, и если дела обстоят так, как ты мне их изображаешь, и твое воображение в минуту досады не преувеличивает их, то мое мнение таково, что тебе следует прекратить на время свои посещения и посмотреть, какое впечатление произведет это в их кругу. Но, главным образом, ни в коем случае не спорь, пусть их сплетничают, пусть судят вкривь и вкось.
И все-таки как можно чаще соглашайся с ними. Заметь, дорогой мой друг, что никакой спор ни о чувстве, ни о каком-нибудь научном вопросе не имеет успеха в обществе. Ему нужны пустячки, глупости, новости. Все, что касается философии, души, требует кружка близких людей, одного, самое большее двух лиц.
Г-жа Б. считает себя бесконечно умной женщиной; она хочет покровительствовать молодежи и думает, что теперь та же молодежь, которая была прежде. Бьюсь об заклад, что она не считает тебя гордым.
Еще раз повторяю, если с тобой поступят грубо, лучше охладеть, но без полного разрыва. Достаточно ли внимания оказываешь ты графине-матери? Твои юные товарищи не выказывают достаточного усердия к преувеличенным любезностям этих дам? И, почем знать, он может быть думают, что ты в союзе с ними!
Елизавета (?) давно невеста; это чудное дитя, но может ли она когда-нибудь подняться до той высоты, на которой находится "Пери". Горе тому, кто вздумает приблизиться к ней! Это вода и пламень. Немного ума, много холодности и приятное личико рядом с взорами, полными огня, и пламенной душой.
Г-жа Аннет довольно хитрый ребенок, забавляющийся на сколько можно; я нисколько не удивлюсь, если придется услышать, что она стала супругой первого толстоизма, который попался ей на глаза, или, вернее, на глаза ее тетке. Итак, думаешь ли ты, что если бы "Пери" вошла в это общество, она сделалась бы мучением для всех его членов. На нее набросились бы и по сто раз в день ставили бы в смешное положение.
Ах, тяжело спуститься с Неба и на земле захиреть, найдя его вновь. Завтра я напишу гр. Бутурлиной. Упоминая о тебе, скажу, что ты в восторге от нее, и под конец попрошу ее быть твоей покровительницей. Ты, конечно, понимаешь, что я делаю это для того, чтобы скрыть свои карты; она мне ответит; может быть, будет говорить о тебе и тогда мы увидим, какой вывод можно будет сделать.
Не нужно казаться сердитым; удовольствие должно быть всегда написано на твоем лице: ведь в конце концов от сущности поведения зависит и решается все. Ради того помни всегда, что отношение и, особенно, взгляды меняются, а что по месту службы тебе всегда придется сталкиваться с В.
Представь себе, что ты путешествуешь вокруг света, и тогда тебе часто придется переживать бури. Я понимаю страдание и осторожность доброй мадемуазель Лотц: она воспитала душу своего ученика; свет даст ему другое воспитание, воспитание ума: двум силам, которые взаимно уравновешиваются, трудно долго оставаться в покое.
Я видел госпожу Хитрову. Не сожалей об обществе этих женщин: их мать вульгарная женщина, а обе малютки - рабыни своей матери. Еще раз вспомним "Пери" и сознаемся, что ангелов можно встретить только на высотах персидских гор. Но, увы! Как быть? Ни одного письма, и мое беспокойство растет, как темнота после захода солнца.
Твоя новость была бы хороша, если бы она была вероятна. Я получил карту, книги, но бритвы там нет. Гагарин передал мне письмо Бутурлина, не сказав ни слова о твоем письме. Италинский так же заботится о приезде Ламартина, как я о жизни, которая существует в созвездии Плеяд.
Он не выносит ни поэтов, ни стихов, и как же понравиться ему в мире возвышенного, когда так хорошо известно влияние мира материального! Я знаю, что на меня долго сердились за те немногие стихи, которые я написал за всю свою жизнь, и я навеки замолчал об этом предмете.
Как быть, когда тебя окружают души, не имеющие ни капли вдохновения, у которых есть пыл только для злости, а ум только для злословия? Они не удостаивают бросить даже беглого взгляда на томики Мэстра, потому что находят подобные произведения не стоящими внимания человека науки.
Несчастные! Это происходит потому, что они сами сознают, что у них нет души для того, чтобы почувствовать, и очень немного ума для того, чтобы оценить эту совершенно неподходящую для них книгу. Я беру на себя написать тебе о Ламартине.
27 ноября.
Прости меня, дорогой мой руг, за безрассудство, я сказал тебе о том вложенном письме, которого вовсе не посылал. У меня голова шла кругом, в то утро было слишком много занятий. Ваши увеселения растут с каждым днем, и кажется, г-жа Бомбелль (?) царица ваших празднеств. Тем не менее мне кажется, что молодые кузены могли бы избавить себя от труда давать балы и лучше поберегли бы свое здоровье, которое, как говорят, очень плохо.
Слухи о ваших празднествах не доходят до нас, и я могу тебя уверить, что они не смущают спокойного и серьёзного лица нашего доброго старика Италинского. Право, наша римская жизнь разыгрывается как по нотам; это море, незнакомое с бурями, но ему хорошо известна вероломная тишина.
Косе вернулся из Неаполя, Гагарин еще на неделю останется в Сиене. Я думаю, что после его возвращения состоится наше общее представление и я с нетерпением жду от тебя ответа на мое последнее письмо, в котором я подробно говорил о своих политических взглядах и способах, которыми я думаю лучше всего уладить дела.
Я почти убежден, что для того, чтобы легче всего добиться успеха, нужно прямо написать Гагарину. Его всегда можно победить откровенностью. С некоторых пор он в отличном расположении духа и странно любезен со мною, и я думаю, что при благоприятных условиях это был бы прекраснейший в мире характер.
В последнем письме "Пери" говорит, что здоровье Графини плохо, она ведет образ жизни мало соответствующий ее силам. Парижские дожди и туманы не годятся для такого слабого здоровья, как ее. Ей действительно нужно было бы поселиться в Риме, где мягкость воздуха сохраняет, а не подрывает силы (легких), где один прекрасный день даст здоровья на целые годы.
Наша Каролина жалуется на парижскую жизнь, она предпочитает развалины Рима и величественные горы Швейцарии. Представь себе, что маленький Ломоносов воспевает парижское общество. Разумовские проводят зиму во Франции. Но я не могу скрыть от тебя, мой милый Рафаэль, что они, по-видимому сожалеют о том, что редко получают от тебя известия, и мне было бы очень тяжело видеть, если тебя захотят упрекнуть в небрежности по отношении к тем, кто должен всецело поглощать наше внимание.
Графиня Собесская (?) очень хорошо танцует свою мазурку, но это настоящий бич флорентийского общества. В мое время молодежь каждое утро отправлялась к ней, а ее гостиная была школой самой непристойной болтовни; это интриганка, как все польки, сплетница, каких нет.
Ну, как же ты чувствуешь себя в союзе с Бутурлиными? Не правда ли, это лучший случай, чтобы противостоять враждебной стороне? Подарок Демидова разрешает мне, дорогой мой друг, согласно нашему уговору возвратить тебе к новому году твою прелестную булавку. Ась?
Я надеваю ее каждый день, и каждый день она доставляет мне большое удовольствие. Мой туалет сделался скромен, как никогда, я больше не завязываю галстук наподобие Ниагары, но расправляю его веером, и мой поношенный костюм придает мне вид совершенного старика.
Многое зависит от себя, и тот, кто меня знал в ранней молодости, принял бы меня совсем за другого человека, видя мою мерную и важную посадку и слушая мои скромные и мудрые речи, в присутствии Италинского (каково быть). Но каково меняться перед лицом человека, который знает все, которому 83 года от роду, который всегда окружен толстыми книгами, арабскими, персидскими и китайскими?
Скажи гр. Бутурлину, что я при первом удобном случае пришлю его книгу, а также и следующую порцию табаку; но в то же время напомни ему, что и он был так добр, что обещал прислать мне одну книгу, и что я ею очень дорожу, так как мне невозможно получить сочинение, необходимое для моих занятий.
Надеюсь, что твое обещание раздобыть мне что-нибудь, написанное рукой Ламартина, не останется без последствий, но я не хотел бы, чтобы это было из его "Бабочки", а предпочитаю следующее размышление (Х-ое).
Et je dis: сеn’est qu’un songe
Que le bonheur qui doit fuir.
Г-жа Сент-Олэр хорошо знакома с ним. Она обещала достать мне любопытные надписи, настолько же достойные внимания, как и она сама. Этим я хочу все сказать. Мне подарили записку Лаланда. Ценное приобретение!
Знаешь ли, у меня есть план приехать на две недели во Флоренцию, и я только сплю и вижу, что увидать тебя. Затем я устроил так, что твое пребывание в Риме совпадет с приездом двоюродных братьев на масленице, и рассчитал, что их экипаж будет нам очень полезен на время празднеств этих дней.
Ты не можешь составить себе никакого представления о масленице в Риме, а так как ты не можешь пробыть у нас долго, то нужно знать, что бы ты предпочел видеть из масленичных развлечений, или великолепную службу святой недели, или конные состязания, или божественное miserere, и т. д.
Я исполнил твое поручение к Е. Высочеству Герцогу Луккскому. Будет ли какой-нибудь ответ относительно Ботта? Ах, если бы ты знал, дорогой друг, как легко дышится под дивным небом римской деревни! Если бы можно было соединить здесь все, что мы любим!
Прощай.
Графиня, дорогой друг мой, уехала из Рима во вторник вечером. В день отъезда она получила твою посылку с австрийским гонцом. В восторге от обладания своим альбомом, она на минуту была так расстроена, что дело кончилось целым потоком слез.
Она поручила мне передать тебе, что бесконечно благодарна и готова была бы ехать через Флоренцию, чтобы повидаться с тобой, но военный совет увлек ее в другую сторону, и, несмотря на то удовольствие, которое имела "Пери" , еще раз удостоверившись в ее дружбе, на самом деле искренней, они поехали через Ларетту, Анкону и Вену, откуда я получу от них первые вести.
А пока все готово для моего путешествия, и я прошу тебя встретить меня во вторник утром, во время прихода почты, потому что я выеду в воскресенье. Я привезу тебе от милой кузины кошелек ее работы и очень красивую золотую цепочку, сплетенную жгутом. Она и мне дала цепочку, вроде этой, и каждый день делала мне все новые подарки. Все любят тебя и кланяются тебе.
При свидании я расскажу тебе множество вещей, очень любопытных для тебя. С сегодняшней почтой я ничего от тебя не получил. Мне поручили передать тебе, что тебе было бы недурно, если бы ты написал ко двору о смерти Полины Боргезе и послал выдержку из ее завещания, весьма любопытного, а, главное, ты получил бы возможность удостоверить этим подлинность его.
Италинский ждет того же доклада.
16-го июня
Мне совершенно нечего сообщить тебе, - ни любопытного, ни нового. Вот черновик письма, написанного и посланного мною доброй Свечиной. В подлиннике есть некоторый изменения, касающиеся больше слога, чем содержания моего письма. Моя жизнь подобна игре человека, у которого постоянно дурные карты, - нужно переменить и карты, и место.
По-видимому, тебе нечего сообщить мне, потому что вчерашняя почта не принесла мне известий от тебя.
Сегодня я посылаю длинное послание к "Пери", но сомневаюсь, чтобы оно еще застало ее в Лозанне; кузина намеревалась уехать из Швейцарии в конце этого месяца. Когда же, наконец, приедут милые Голицыны, у которых есть поручение к "Пери"? Не забудь прислать мне книги; как только они будут у тебя, пришли их с австрийским гонцом.
Если бы ты знал, до какой степени умен, сердит и добр мой Сади! Я дразню его всеми, приучаю прислушиваться к малейшему шуму; нужно, чтобы он был зол, как дьявол. Есть ли что-нибудь новое в деле твоей женитьбы? Тебя все еще преследуют? Папе все лучше и лучше (? Отец братьев Долгоруковых, Иван Михайлович, умер в 1823 году).
Если я еще не посылал тебе верительных грамот, которые ты так настойчиво просишь, так это потому, что кн. Гагарина все эти дни не было в Риме. Ты получишь их по почте во вторник.
Получил ли ты третью посылку табаку? Это поручение очень стесняет меня, но, к сожалению, от него нельзя так скоро отказаться. Пока ты купаешься в серных водах, я утоляю жажду кислыми настойками.
Я много хожу, и посещаю главным образом свои любимые церкви во время вечерних сумерек. Этим я преодолеваю свое горе для того, чтобы и среди величайшей скуки и тоски найти средство против.
Г-же Свечиной (Софья Петровна).
Сударыня.
Разрешите мне прервать молчание и тысячу раз просить у вас извинения за то, что я так долго хранил его. Мне было бы очень горько вызвать у вас неприятные воспоминания, и я очень желал бы чаще писать вам, если бы все окружающее так не располагало меня к молчанию!
Было бы бесполезно заставить вас выслушивать жалобы на мою неблагодарность за пребывание в Риме, где дни проходят в бездействии, ни с чем не сравнимом. С ангельским терпением жду какого-нибудь решения из Министерства, и не делаю никаких шагов, из боязни показаться назойливым.
Моя двоюродная сестра Шувалова по всей вероятности поедет на зиму в Париж; это обстоятельство мне мне смелость попытать счастья, чтобы приехать к ней и употребить один год на занятия, необходимости в которых никто так сильно не чувствует, как я, и для которых нет более удобного места, как Париж. Мои средства и общественное положение Вам известны, сударыня.
Уже не в первый раз я обращаюсь к Вам с просьбой о посредничестве. Не будет ли возможно причислить меня к посольству в Париже, хотя бы и сверх штата, но с сохранением тех четырех тысяч франков оклада, которые я получаю здесь, хотя бы на место, не выше атташе; а Ваше пребывание в Париже, сударыня, какое это преимущество для меня!
Я утешаюсь тем, что Вам угодно было сохранить хорошее мнение обо мне и, посвящая свое время службе, я постараюсь все больше и больше заслужить Ваше расположение и одобрение. Надеюсь, что лицо, которое хлопотало о возвращении в Константинополь, нельзя заподозрить в поисках места в Париже. Но прежде всего я обращаюсь за советом к Вам, сударыня, и хочу знать Ваше мнение.
Это мнение будет руководить моим поведением.
Милостивому Государю, Князю Рафаилу Долгорукому, Секретарю Всероссийского Императорского Посольства во Флоренции.
22 сентября, четверг.
Ждал прихода утренней почты, чтобы ответить тебе, дорогой друг.
Я могу сообщить тебе любопытные новости, которые ты найдешь в конце письма. Твое сегодняшнее письмо касается только служебных соображений. Увы! милый мой Рафаэль, мы смотрим на вещи с противоположных сторон. Ты не одобряешь мою просьбу о переводе в Париж, а недостаток денежных средств, считаешь препятствием, которое трудно преодолеть.
Я думал об этом, но в жизни бывают случаи, когда каким бы, то ни было образом нужно порвать с прошлым.
Не буду скрывать от тебя, да это было бы и бесполезно, что я очень желал бы снова видеть кузину и "Пери", но это вовсе не единственная цель моих стремлений. Я хочу заниматься. Париж, - такое место, где я найду всевозможные факультеты, а знаешь ли ты, что я лучше хотел бы служить сверхштатным чиновником, чем бесполезно коптить небо.
Свечина такой человек, который сумеет меня понять, и воспользуется моим письмом постольку, поскольку найдет это необходимым. Северин, - светский человек, обещает много, а делает мало. Я никогда больше не буду обращаться к нему. Еще раз, повторяю тебе, я знаю себе цену, и знаю, на что я способен. Мне тяжело проводить в бездействии лучшие годы. Время покажет, подходит ли для меня та служба, которую я выбрал.
Теперь я могу тебе более подробно сообщить ответ Италинского относительно твоей просьбы, потому что маленькая записка была написана наспех и почти под диктовку Гагарина, и я спешу сказать тебе, что тебя очень хотели выручить, но что не хватало только решения.
Анна ничего не делает и ничего не спрашивает, но если у тебя есть охота поехать в Лукку, найди какие-нибудь особые средства, присоединись к кому-нибудь, чтобы отправиться вместе.
Советую тебе никогда не говорить о политике с Бутурлиной-матерью. В этом отношении она круглая невежда, и все ее взгляды, как на дипломатию, так и на все, что происходит на нашей родине, ложны. Я, как и ты, ненавижу их взгляды на религию, и это преграда, которая вечно будет стоять между нами. Прилагаю сюда верительные и засвидетельствованные грамоты.
Д. Д.
Место в Карлсруэ освободилось, и Сверчков просил его для Нессельроде. Гагарин со своей стороны хлопочет о месте Туля, в Америке; он накануне смерти. Поэтому можно полагать, что Сверчков без малейших затруднений получит назначение в Баден, и я очень боюсь, что на его месте будет Гагарин. Все, что мне известно, это то, что он не останется недоволен, и что он очень рассчитывает на это, как на последнее средство.
Мы с ним в наилучших отношениях, всегда и во всем откровенны. Все, что я говорю тебе сейчас, есть краткий вывод из его слов.
Папа очень плох.
Пришли мне с первым австрийским гонцом географическую карту, которую я одолжил тебе, умоляю тебя об этом, и будь так добр, скажи Бутурлиной, что я очень хотел бы прислать ей ее бумагу, образчик которой я потерял.
Я опять в своем логовище, дорогой друг. Сегодня утром, едва отдохнув после дороги, я услышал звук погребального колокола в общине, находящейся против моих окон. Все, все сказал ужасный звук!.. Улицы опустели, новости вдруг иссякли, забавы и удовольствия сразу изгнаны из римского общества. Здоровье мое опять хромает. Я чувствую себя усталым, утомленным всем окружающим, не имею ни малейшей охоты нравиться, кому бы то ни было.
Я поступил неправильно, так скоро возвратившись в Рим, потому что меня вовсе не ждали с нетерпением, и только лакеи обрадовались мне, потому что рассчитывали поздравить меня с благополучным возвращением. Я приехал сегодня в половине четвёртого.
В дороге днем я читал римские таблицы, книгу, в которой, правда, наполовину перемешана с ложью. Но как только заходило солнце, я свертывался комочком в углу кареты и тогда, властелин своих дум, переносился мысленно в Лозанну, эту страну гор, где теперь живет "Пери"; то в среду милых обитателей Casa Ambrogia. Я был там душою и умом.
Г-жа Аннет пленила меня, а г-жа Лотц, одна из тех редких личностей, встреча с которыми в этом подлом свете может считаться счастьем. Она немного предубеждена против общества, но должна ли женщина искать в нем успеха!
Италинский встретил меня очень хорошо, ни упреков, ни недовольства! Спрашивал, что у тебя нового, и я буквально повторил ему слова, составленные во Флоренции; он, по-видимому был доволен. У него болит нога, она сильно распухла. Дурной признак!
Гагарин уехал в Сиену. У него есть план поместить там детей в учебное заведение. Он делает это по необходимости: ему придется как-нибудь вывернуться. Его жена показалась мне подавленной и грустной.
В Риме все печально! Я всю дорогу голодал, потому что эти проклятые гонцы не имеют ни малейшей жалости ни к жажде, ни к голоду своих дорожных жертв. По всей вероятности, это письмо застанет тебя на водах, в обществе, членом которого я был когда-то, среди людей, которые не гнушались общением со мной. Кланяйся от меня всем.
Как только я отдохну с дороги и когда обстоятельства позволят это, я не премину заняться разной перепиской и напишу письмо гр. Воронцовой (?), чтобы поблагодарить ее за дружеское расположение ко мне. Свои комнаты я застал в полном беспорядке: книги на полу, бумаги разбросаны по столам, кровать пуста.
Моего слугу уверили в том, что я умер. Я испугал его, как выходец с того света. Так исчезает память о нас на этой земле, жизнь которой тоже кратковременна!
Раскрыв чемодан, я не нашел там бритвы. Вероятно, Петр забыл ее в суматохе перед отъездом. Я готов притвориться больным, как Брунсвик, для того, чтоб врачи послали меня на воды в Лукку. У меня были большие затруднения в таможне. Я всегда путешествую с пропуском; сиенская дорога уныла, мало населена, однообразна, а Тоскана, повсюду представляющая из себя приятный вид обширного сада, в этом месте кажется страной, покинутой людьми.
Здесь мне говорили, что появилась книга, озаглавленная "Жизнь Папы Льва XII". Поищи, раздобудь ее и тотчас же пришли ее мне частным образом.
Сегодня в полдень здесь расстреляли трех разбойников, а четвёртого из их шайки ждет та же участь. Мое белье в самом безотрадном виде. Где взять денег, чтобы сделать себе новое? Печальные обстоятельства!
Посылаю тебе сегодня собственноручное письмо Вольтера. Покажи его гр. Воронцовой: она сумеет разрешить вопрос, - настоящее оно или подложное. Бьюсь об заклад, дорогой Рафаэль, что как только я уехал из Флоренции, ты тотчас же пошел в лавочку есть мороженое. В дороге я с отчаяния съел четыре лимона, мне очень хотелось пить, и у меня до сих пор болит горло. Увы! Где счастливое время, проведенное в Лукке?
Несчастное свойство воспоминаний! Мучение и прелесть жизни! Прощай, да благословит тебя Бог; передай от меня привет мадемуазель Аннет, доброта которой с каждым днем все сильнее запечатлевается у меня в памяти, - и не забудь сказать г-же Лотц, что она может рассчитывать на мою сердечную признательность. Целую darling’a.
11 сего августа.
Сообщай мне, пожалуйста из Лукки обо всех сплетнях г-жи Мену, которая говорит, как петух, не думая о том, что говорит. А г-жа де Мену никогда не бывает довольна ни собой, ни другими и т. д., и т. д.
Вчера утром мы присутствовали на заупокойной обедне по умершем неаполитанском короле. К концу обедни в церкви загорелись занавеси. Все бросились к выходу, а так как огонь появился очень близко от дипломатической трибуны, то секретарь посольства Сардинии, в качестве представителя морской державы, бросился его тушить. Он отделался ожогом на руке, а само событие не имело никаких печальных последствий.
Во время моего отсутствия г-н Бомбелль дал мне поручение к Женотту, который в настоящее время управляет делами Австрии. Нужно было попросить фактическую сторону болезни Брунсвика. Женотт известил мне, что охотно сделает это и пришлет г-ну Бомбелль те же указания на счет постепенного развития его болезни, какие он передал Двору; сведения, доставленные врачами, лечившими Брунсвика в Риме.
Сделай мне одолжение, передай все в точности г-ну Бомбелль. С сегодняшней почтой вы вероятно получите приказы Италинского относительно первой супруги Великого Князя Константина. Чтобы осветить это событие, советую тебе обратиться к депеше Министерства, посланной в Римское посольство, она должна быть и в ваших архивах: она получена в 1820 году.
Г. еще не вернулся. Я узнал, что он тоже хочет послать свою жену в Сиену, а сам постарается сдать свой дом англичанам, чтобы не иметь определённого места жительства и вести холостой образ жизни. Воздерживаюсь от всяких выводов.
Я занимаюсь главным образом приведением в порядок канцелярских бумаг, который приняли плачевный вид за время моего отсутствия. Дождались меня, чтобы собрать и поместить их на почетные места. Вот что значит приносить пользу отечеству?
Вчера вечером у нас был великолепный концерт любителей, которые исполнили "Сотворение Mира" Гайдна.
Жара стоит невыносимая, скука достигла высших пределов. К. окончательно едет в Лондон; хотя это еще не официально. Гр. Нессельроде, говорила об этом Гагарину. При этом обо мне не было и речи.
Сегодня утром я послал длинное письмо прекрасному персидскому божеству. Я не перестаю вспоминать о ней: это мой добрый гений, который приветствует мое пробуждение, проводит целые часы возле меня и не покидает меня среди ночной тишины и спокойствия. Я, вспоминая также мадемуазель Аннет и г-жу Лотц, эти два создания производят на меня впечатление одной души.
Как сладко бывает встретить в жизни, в этом мире козней и несправедливости, таких милых, добрых я чувствительных особ. Передай им от меня самый дружеский привет и время от времени вспоминай с ними о мизантропе нелюдимом или том, кто притворяется им, по выражению мадемуазель Аннет, высказанном ею как-то за столом: скажи это для того, чтобы они не совсем изгнали меня из своей памяти.
Еще попроси г-жу Лотц уничтожать лишь злую болтовню, оскорбляющую окно, в которое льется лунный свет, располагающий к таким приятным разговорам: пусть она думает, что это Швейцария в малом виде.
Не нужно присылать мне бритв, потому что я завел себе новые, но как можно скорее доставьте мне мои словари и прекрасного Аксилиона. Остальное - в печку! Пожалуйста, извещайте меня о ваших сплетнях и развлечениях; передайте мое нижайшее почтение графине Воронцовой, дружеское расположение которой, конечно, является одним из лучших воспоминаний о моем пребывании на водах в Лукке.
Затем одели приватами моих знакомых, наугад или громкими фразами, днем раньше или днем позже как тебе заблагорассудится.
Затем спроси у мадемуазель Аннет, есть ли вести из Лозанны. Если встретишь барона Арнштейн, скажи ему, что Бертольди (?) умер от ущемления грыжи, о которой никогда не хотел сказать своему врагу. Его бумаги остались нетронутыми. Прусское посольство наложило на них печати.
Прощай. Будь осторожен и держи в тайне первую страницу моего письма и половину второй. Прощай, дорогой Рафаэль.
Здоровье мое не хочет поправляться. Я чего-то жажду, как лев жаждет крови.
С нетерпением жду от тебя писем.
Воскресенье, 14 августа 1826 года
Получил ли ты известие из Лозанны? Их молчание начинает меня тревожить. Твое длинное письмо пришло ко мне аккуратно вчера утром. Я ничего не понял в твоем примечании, это вероятно новая сплетня многоречивого общества города Флоренции. Не нужно обращать на это внимания. Я дал тебе, хотя сжатый, но точный отчет о моем свидании с Италинским. Старик поправляется, ездит гулять, очень хорошо ко мне относится.
Положись на меня, дорогой Рафаэль, если не на мою мудрость, то на мою искренность. Вот письмо, которое я посылаю г-же Мену, и я хочу, чтобы ты знал его содержание. Потом ты его запечатаешь, а если хочешь, предварительно покажи его рассудительной г-же Воронцовой.
Другое письмо, к Демидову, тоже не запечатано. Конец его касается тебя. Передай его по назначению, если его содержание соответствует твоим взглядам и желаниям. Если нет - не надо!
Здесь много говорить о смерти бедного Бертольди. Это был очень умный и образованный человек. Перед смертью ему предлагали принять католичество, но он отвечал, что уже переменив один раз вероисповедание (он по происхождению еврей и принял протестантство), он не имеет желания во второй раз сделать отречение: что к тому же, по его мнению, все религии лицемерны, и что если он предпочел протестантское вероисповедание другим, так потому, что считал его более подходящим для общественного развития.
С этими словами он умер, до последнего вздоха сохранив изумительную ясность ума, твердость характера и память.
Новый Сократ, он беседовал с друзьями о своей смерти, спокойно и с глубоким смирением считал минуты, которые должны были соединить его с вечностью. Эта печальная заметка может дополнить то, что желал иметь Арнштейн, но нужно соблюдать осторожность, чтобы не прожужжать ему уши словом "еврей", потому что и он сам дитя двенадцати колен Израильских. Не огорчайся особенно моей тоской, дорогой Рафаэль: это дело преходящее, она зависит единственно от безделья и уединения, в котором я нахожусь: все может измениться во мгновение ока.
Новый адрес: Флоренция, Лозанна и Геркулесовы столбы!
Я читаю воспоминания кардинала де Репиз. Какой мятежный кардинал! Читаю вперемежку с "Путешествием вокруг моей комнаты", книгой, единственной в своем роде. Веселись на водах в Лукке. Завидую твоей счастливой участи. Передай миллион любезностей мадемуазель Аннет и г-же Лотц. Я не в силах больше расточать похвалы этим особам в своем письме, я боюсь им надоесть.
Воображаю тебя лежащим под гроздьями винограда и смородины, с большим куском чёрного хлеба во рту. Дарлинг смотрит на тебя, виляя хвостом. Остальные подробности картины вызовут слишком тяжёлые воспоминания, и я обойдусь без них.
Гагарин все еще не вернулся. Сегодня в Сиене большое празднество, он развлекается. Его жена очаровательна, но очень грустна. Прощай, дорогой Рафаэль, мне нечего больше прибавить к этому письму, кроме просьбы передать мое нижайшее почтение гр. Воронцовой. Может быть, она будет ликовать, узнав, что мне так скучно и гадко.
В следующий раз я отложу в сторону служебный долг и постараюсь воспользоваться временем, чтобы заслужить ее милостивое расположение. Как идет гран-пасьянс? Я делаю его без карт, совершенно один. Прощай.